Дмитрий Шерих – Невский без секретов. Были и небылицы (страница 5)

Евгений Болховитинов, автор этих строк, не ошибся. Бессмертные стихи действительно родились – одно из самых проникновенных сочинений Державина. Вернувшись домой с похорон, Гаврила Романович услыхал пение жившего в его доме снегиря, свистевшего военный мотив. И написал полные отчаяния строки:

Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый снигирь? С кем мы пойдем войной на Гиену? Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? Сильный где, храбрый, быстрый Суворов? Северны громы в гробе лежат. Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и зное меч закаляя, Спать на соломе, бдеть до зари: Тысячи воинств, стен и затворов С горстью россиян все побеждать?

Ответа Державин не нашел. Кутузов еще не стал полководцем первой величины: его час был впереди…

Много позже, уже в XX столетии, Иосиф Бродский обратился к державинским стихам и написал свои – на смерть другого великого полководца России, Георгия Константиновича Жукова.

Воин, пред коим многие пали стены, хоть меч был вражьих тупей, блеском маневра о Ганнибале напоминавший средь волжских степей. Кончивший дни свои глухо, в опале, как Велизарий или Помпей. Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую! Что ж, горевал? Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал. Что он ответит, встретившись в адской области с ними? «Я воевал».

Есть в этом стихотворении и такие строки:

Бей, барабан, и, военная флейта, громко свисти на манер снегиря.

От похорон Суворова остались и другие меты в русской истории и литературе. Впервые горожане прощались со своим героем – это были уже не просто похороны, а своего рода демонстрация, предтеча многочисленных подобных демонстраций XIX столетия.

Сохранились и исторические анекдоты.

Анекдот первый, пафосный. Когда отпевание Суворова было окончено, следовало отнести гроб наверх; однако лестница, которая вела туда, оказалась узкой. Старались обойти это неудобство, но гренадеры, служившие под начальством Суворова, взяли гроб, поставили его себе на головы и, воскликнув: «Суворов везде пройдет!» – отнесли его в назначенное место.

Анекдот второй, забавный. Суворов умирал на квартире своего племянника графа Хвостова – бесталанного литератора, известного своей плодовитостью. Когда племянник подошел к дяде проститься, тот молвил: «Брось свои стишки, не позорь себя». Хвостов вышел от Суворова, все бросились к нему: «Как он?» Весь в слезах, граф махнул рукой: «Бредит!»

Мастеров собрали отовсюду

Некрополь мастеров искусств звался раньше Тихвинским кладбищем. Открыто оно было в пушкинские годы, а первым похороненным здесь мастером искусств стал Николай Михайлович Карамзин. Потом тут нашли последний приют Гнедич, Жуковский, Крылов, Баратынский, Вяземский. Из Берлина привезли и захоронили на Тихвинском прах Глинки, в 1881 году здесь предали земле тело Федора Михайловича Достоевского.

Вдова Достоевского Анна Григорьевна вспоминала, как к ней явился журналист и общественный деятель Виссарион Комаров и от имени лавры предложил «на ее кладбищах любое место для вечного упокоения моего мужа. „Лавра, – говорил В. В. Комаров, – просит принять место безвозмездно и будет считать за честь, если прах писателя Достоевского, ревностно стоявшего за православную веру, будет покоиться в стенах лавры“… Так как лавра предоставляла выбрать могильное место на любом из ее кладбищ, то я просила В. В. Комарова выбрать место на Тихвинском кладбище, ближе к могилам Карамзина и Жуковского, произведения которых Федор Михайлович так любил. По счастливой случайности свободное место оказалось рядом с памятником поэта Жуковского».

О том, как многолюдна была траурная процессия за гробом Достоевского, вспоминали многие мемуаристы. Участник процессии И. Ф. Тюменев записал в дневнике:

«Невский был буквально запружен народом. Экипажи могли двигаться только на узком пространстве для двух рядов, остальная часть проспекта была занята процессией и толпами народа, сплошною стеною стоявшего по сторонам.

На вопросы некоторых старушек: „Кого это хоронят?“ – студенты демонстративно отвечали: „Каторжника“…

У ворот Лавры гроб встретил лаврский наместник, по слухам, бывший хорошим знакомым покойного. У ворот произошла давка. Говорят, чуть было в тесноте не задавили маленькую дочь Федора Михайловича… Григорович в воротах просил публику не входить в Лавре в самую церковь, так как места едва ли хватит на 2000 человек.

Когда процессия прошла ворота, в них послышались крики, оханье и пр. Это толпа тискалась в ворота…»

А вот слова мемуариста И. И. Попова о самих похоронах:

«В церковь Св. Духа, где отпевали Достоевского, попасть было невозможно. У могилы также были толпы: памятники, деревья, каменная ограда, отделяющая старое кладбище, – все было усеяно пришедшими отдать последний долг писателю. Григорович просил студентов очистить путь к могиле и место около нее. Мыс трудом это сделали и выстроили венки и хоругви шпалерами по обеим сторонам прохода. Служба и отпевание продолжались очень долго… Разошлись от могилы, когда уже были зажжены фонари».

Вскоре после Достоевского на Тихвинском кладбище был погребен Модест Мусоргский. А после того как здесь же нашли последний приют Бородин и Чайковский, кладбище окончательно встало в ряд великих лаврских некрополей.

(Эпизод в скобках. Как раз у могилы Чайковского эсеры-боевики проводили одно из совещаний по поводу запланированного ими убийства министра Плеве. Об этом живо вспоминал Борис Савинков:

«Свидание состоялось на кладбище Александро-Невской лавры, у могилы Чайковского. Швейцер холодно и спокойно обсуждал мельчайшие детали нашего плана. Ему предстояла трудная задача – за ночь он должен был приготовить пять бомб и на утро раздать их метальщикам. Покотилов, как всегда, волновался. Он горячо говорил, что уверен в удаче… Во время нашего разговора, на кладбище, на соседней дорожке неожиданно показался пристав с нарядом городовых. Между могильных крестов замелькали погоны и сабли. В ту же минуту Покотилов вынул револьвер и быстро, большими шагами пошел навстречу полиции. Швейцер спокойно ждал у могилы, засунув руку в карман, где лежал его револьвер. Я с трудом догнал Покотилова. Он обернулся ко мне и шепнул:

– Уходите с Павлом, я удержу их на несколько минут.

Городовые приближались по боковой аллее. Я схватил Покотилова за руку.

– Что вы делаете? Спрячьте револьвер.

Он хотел мне что-то ответить, но в это время полицейские повернули на другую дорожку и стали скрываться из виду. Очевидно, тревога была не для нас…»

Покотилова и Швейцера – да и Савинкова тоже – мы еще встретим в нашей прогулке. И повод для этого будет весьма трагический.)

Перед революцией Тихвинское кладбище никак еще нельзя было назвать Некрополем мастеров искусств. Хотя бы потому, что было здесь 1300 с лишним захоронений, и вокруг могил Достоевского и Чайковского стояли надгробия сотен вполне рядовых петербуржцев, а также горожан известных, но не имевших к искусствам никакого отношения. Например, министра финансов Александра Абазы, или адмирала Петра Рикорда (тот, правда, придумал для русского языка слово «пароход»). Или генерала Ивана Сухозанета, командовавшего картечным расстрелом декабристов.

В 1930-е годы началась реорганизация кладбища. Многие старые надгробия, в том числе Абазы, Сухозанета и Рикорда, были либо уничтожены, либо пущены на стройматериалы. Одновременно на бывшее Тихвинское стали переносить захоронения со многих кладбищ города.

С расположенного в той же лавре Никольского кладбища перенесли, например, прах великого балалаечника Василия Андреева, актрисы Веры Комиссаржевской, художника Бориса Кустодиева, композитора и пианиста Антона Рубинштейна. Со Смоленского – захоронения композитора Дмитрия Бортнянского, художников Ивана Крамского и Архипа Куинджи. С Волковского – поэта Антона Дельвига, балетмейстера Мариуса Петипа. С Новодевичьего – живописца Александра Иванова, композитора Николая Римского-Корсакова с супругой. И это только малая часть перенесенных захоронений…

Так он и появился – Некрополь мастеров искусств. Со своими Композиторской и Пушкинской дорожками, площадкой художников и тремя Актерскими дорогами.

Прерванный полет

«На новом кладбище Александро-Невской лавры течет речка, один из берегов которой круто подымается вверх. Когда почил Иван Александрович Гончаров, когда с ним произошла всем нам неизбежная обыкновенная история, его друзья – Стасюлевич и я – выбрали место на краю этого крутого берега, и там покоится теперь автор Обломова… на краю обрыва…»

В воспоминаниях Анатолия Федоровича Кони речь идет о самом живописном из кладбищ Александро-Невской лавры – Никольском. Многочисленные деревья, извивы речки с ее разной высоты берегами превращают некрополь в подобие ландшафтного парка. Только вот какую поправку нужно сделать к словам Кони: дело в том, что Гончаров покоится ныне на Литераторских мостках Волковского кладбища (его прах перенесли туда в 1950-е годы, проигнорировав отчего-то близлежащий Некрополь мастеров искусств).

Мы уже называли других именитых петербуржцев, чей прах был перенесен с Никольского кладбища. Но и сегодня здесь есть могилы известных журналистов, художников, архитекторов, купцов… Вот несколько имен из числа самых звучных: певица Анастасия Вяльцева, пушкинский соученик барон Модест Корф, знакомый нам живописец Константин Маковский, министр юстиции Дмитрий Набоков, инженер и основатель Обуховского завода Павел Обухов, журналист Алексей Суворин, владелец автомобильной фирмы Петр Фрезе.