Дмитрий Шатров – Двоедушец. Книга 1 (страница 2)
Для чего он подходит, я не додумал. В лицо мне ткнулась колючая борода, дыхание перебил крепкий дух самосада. Чьи-то пальцы больно сжали за плечи, чьи-то ещё обхватили лодыжки…
– Щас, барин, чуток потерпи! – раздался у самого уха густой бас.
От «потерпи, барин» я вообще охренел. Какой, к чёрту, барин в двадцать первом-то веке? Да и не барин я. Воспитание у меня не такое…
О воспитании меня не спросили. Подняли, перенесли, бросили, как мешок, на кровать и укрыли одеялом по самые брови. Я помотал головой, освобождая лицо, и увидел обладателя бородищи.
Высоченный плечистый детина, нос картошкой, тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей. Его проще в кузне представить с пудовым молотом в могучей ручище. Или на мукомольне, ворочающим мешки. Из местного антуража, скажем так, он несколько выбивался. И вот этот вот атласный жилетик с галстуком-бабочкой сидели на нём как на корове седло.
Рядом с ним стоял… скорее всего, Фицджеральд. Вот он вписывался в образ более чем полностью. Лицо костистое, вытянутое, без единой эмоции. Нос с горбинкой, высокий лоб с залысинами, зализанные назад напомаженные волосы. Ливрея с позументами, кружевной галстук-жабо, стоячий воротник накрахмаленной до хруста рубахи. И перчаточки. Белые.
– Что-то ещё, Лизавета Владимировна? – спросил он, чопорно склонив к плечу голову.
– Нет, Фицджеральд, можете быть свободны, – отпустила она прислугу царственным жестом.
Пока они тут расшаркивались, раскланивались и уходили, я успел слегка осмотреться.
Комната – возможно, моя – больше напоминала музейную экспозицию. Двойные створки дверей с резными филёнками. Навощённый паркет. Французские окна. На окнах портьеры с ламбрекенами, кистями и лентами. Кровать с балдахином и витыми балясинами из фактурного дерева. Ростовое зеркало в причудливой раме. Рабочий стол с гнутыми ножками и фигурной столешницей. На зелёном сукне органайзер с писчими принадлежностями, лампа с зелёным же абажуром, бумаги с заметками. В углу мольберт с какой-то мазнёй.
Я что, ещё и рисую? Надеюсь, хоть не пою…
Напротив окон ещё две двери, о назначении которых я мог лишь догадываться. На стенах развешены головы кабанов, волков и лосей. Меж ними скрещённые шпаги и прочее колюще-режущее. Атрибуты мужественности смотрелись несколько инородно по сравнению со всем остальным. Выглядело так, словно кому-то насильно хотели привить любовь к мужским забавам. А может, от прежнего хозяина осталось, если он был. Кстати, огнестрельного я не увидел.
Матушка… да, это она. Но худая, осанистая и ухоженная… я бы даже сказал, излишне холёная. Я к ней к такой не привык. И выглядит гораздо моложе. Максимум на тридцать семь – тридцать пять. И когда это она дома стала в платье ходить, да ещё по такой странной моде? В голову приходили мысли о девятнадцатом веке, но здесь я мог ошибаться. В моде был вообще не силён, а в истории моды – тем более.
Круглый плешивый мужик – очевидно, Пётр Петрович. Костюмчик-тройка из клетчатого английского твида. Очочки, что примечательно, тоже круглые. Жилет плотненько облегал круглое пузо. Из кармашка жилета свисала цепочка золотого брегета. Для полной картины не хватало только саквояжа и котелка… А нет, вон и они. Нашлись на старинном комоде.
Наверное, я и в самом деле серьёзно болел. Там же на комоде громоздилась целая батарея склянок с явно лекарственным содержимым. Курилась ароматная палочка. В фарфоровой пиалушке парил горячий отвар. В воздухе резко пахло чабрецом и мелиссой. И ещё чем-то, приторно-сладким… не разобрал.
«Стоп! Куда меня понесло? Моя комната… рисую… болел… Она даже близко не моя! Я отродясь рисовать не умел. А болел в последний раз в семнадцать лет. Гриппом, – подумал я, и снова в голову постучалась мыслишка: – Что за хрень происходит?»
От размышлений меня отвлёк стук быстрых шагов в коридоре.
В комнату стремительно ворвался мужчина. Седовласый, с военной осанкой, он шёл печатая шаг. Придворный мундир сверкал шитыми обшлагами. Блестел золотом эполет на левом плече. Двойные лампасы на брюках наводили на мысль о звании генерала. Довеском шла большая звезда в россыпи мелких алмазов на груди и орденская лента с красным крестом в пересечении платиновых мечей, охватывающая шею.
Папа? Клёвый прикид! Но на хрена ты отрастил бакенбарды?
Прозвучало неуважительно, но я не узнавал в нём отца. Нет, это, конечно, он… и не он одновременно. Мой был из армейских, но весельчак, любитель пошутить и за пивком побалагурить с соседями. А этот – чистая военная косточка. Прямой как палка, во взгляде оружейная сталь, губы недовольно поджаты. Он вообще в своей жизни хоть раз улыбался?
Я ждал вопросов о самочувствии, доброго слова, ну или что он хотя бы потреплет меня по плечу… Этак приободрит по-отечески… Но он лишь ожёг пронзительным взглядом и повернулся к Петру Петровичу.
– Как скоро вы поставите его на ноги? – произнёс отец, печатая слова, как прежде печатал шаг.
Вот и я о чём. У него сынуля чуть не окочурился, а он: «Когда поставите на ноги?» Спросил бы ещё: «Когда сможет служить?»
– Ну, не знаю… ваша ситуация уникальная в своём роде, – замялся Пётр Петрович. – Видите ли, Александр Георгиевич, процесс инициации – материя сложная. Мишенька не просто лишился магии, у него серьёзно повреждены каналы. Мальчик просто чудом остался в живых. И я до сих пор не уверен…
– Говорите короче, доктор! – оборвал его отец, налегая на раскатистую «р». – Мы с вами не на научном симпозиуме.
Тот покраснел от обиды, промокнул лысину клетчатым носовым платком и, подумав, ответил:
– Полагаю, для полной реабилитации понадобится полгода как минимум. Если не год. Но это при условии тщательного ухода и систематических тренировок. Конечно же, гарантий я вам не дам, но…
– У вас три недели, – отрезал отец и, снова посмотрев на меня, чуть слышно добавил: – Лучше бы ты умер тогда…
С этим он по-военному чётко развернулся и вышел из комнаты. Мать подхватилась, выбежала за ним. Сквозь тяжёлую поступь и частый перестук каблучков донёсся их разговор:
– Сашенька, ну зачем ты так при ребёнке…
– Он уже не ребёнок, – отрезал отец.
– Ну зачем ты так? Я совсем не это имела в виду. Просто переживаю за нашего мальчика. Он такой слабый, такой утончённый…
– Утончённый, – фыркнул отец. – Это всё твоё воспитание. Зря я тебя тогда послушал. Отдал бы его в корпус, там из него быстро бы выбили всю утончённость.
– Ну чего уж теперь, – со вздохом ответила матушка.
– Чего уж теперь?! – громыхнул отец, скрежетнул зубами, беря себя в руки, и продолжил уже спокойнее: – Ну да, чего уж теперь. Ты просто не представляешь величину неприятностей для рода, для меня… и для сына.
– Сашенька, ну ты же вхож в ближний круг. Поговори с его императорским величеством…
– Не стоит злоупотреблять благоволением государя, Лиза. Он и так проявил величайшую милость. И потом, – голос отца посуровел, хотя, казалось, больше и некуда, – мой пост при дворе – это не привилегия, но почётный долг и величайшая ответственность.
– Сашенька, нельзя ведь так строго. Мишенька же не виноват. Поговори хотя бы в совете. Они должны… нет, просто обязаны дать ему второй шанс.
– Ты слышала, чтобы его кому-то давали? Вот и я нет. Кодекс в вопросах чести вариантов не оставляет.
– Сашенька, а может, ты не поедешь? Может, не станем сообщать, что он выжил? Может, спрячем его? Переждём? Потом что-нибудь придумаем…
– Лиза, не говори ерунды. Я не могу не поехать. И не поставить в известность совет тоже не имею возможности, – сухо отрезал отец, но потом чуть смягчился. – Не волнуйся, сделаю всё, что в моих силах, но решение в любом случае остаётся за…
За кем остаётся решение, я не расслышал – они уже далеко отошли. А того, что расслышал – не понял. Слишком обрывистой была информация.
– Нуте-с, молодой человек, а теперь давайте поспим, – склонился надо мной Пётр Петрович.
– Какое «поспим», доктор, когда тут такое… – возмутился я. – Мне столько всего нужно обдумать…
Но его вопрос оказался риторическим. Он наложил пухлую длань мне на голову, и я почувствовал, как от макушки и дальше разлилось тепло. Тело расслабилось, в глазах поплыли радужные круги, веки потяжелели… Я сопротивлялся как мог, но меня всё сильнее и сильнее клонило ко сну.
Уже сквозь дрёму я увидел, как доктор заменил палочку с благовонием и установил на подставку зелёный, как малахит, и овальный, как яйцо, кристалл. Сделал несколько пассов руками, тот замерцал тусклым светом и загудел роем пчёл. Свет был тоже зелёным… Приятным…
«Тоже мне, чародей выискался…» – подумал я, и меня окончательно вырубило.
Сон был предельно странный. Наверное, потому, что лечебный.
Я словно парил в невесомости, в полной темноте и абсолютном беззвучии. Вокруг ни цвета, ни шороха… иногда прорывался запах чабреца и мелиссы, но это не раздражало. Вдобавок я прекрасно мог размышлять.
Вот и займусь, пока есть возможность. Начиная с начала…
Я раз за разом прокручивал в голове страшную сцену во время застолья, чтобы понять, где допустил прокол. Сердце сжималось от скорби, но я с этим справился. Смотрел не как сын, не как жертва, а как аналитик. Как… интуит.
Пока удалось выяснить всего два момента. Во-первых, я однозначно не выжил в той бойне, и во-вторых, охотились именно на меня. Слова «Привет от Несвицкого» прямо на это указывали. Так звали мою крайнюю цель, которую я ликвидировал позавчера. Думал, что ликвидировал.