Дмитрий Сергеев – Доломитовое ущелье (страница 6)

В окно Бравин видел, как супруги вышли за железную ограду, и сенатор распрямил плечи, обретая наконец привычную величественную осанку.

Стив нажал кнопку звонка. Вошла сестра, долговязая и сухопарая Анна Полон. Бравин велел привести больного Пати Стена.

Хирург Глоб Диман пользовался правом входить в кабинет Бравина в любое время без предупреждения. Глоб — школьный товарищ Стива. Позднее они учились в одном колледже. Диман не проявлял особых способностей. Стив с первых своих шагов блистал славой лучшего ученика. Это давало ему повод относиться к приятелю с оттенком покровительства.

— Ума у тебя ровно столько, сколько нужно, чтобы стать хорошим хирургом, — едко шутил он.

Диман не обижался, принимал все как должное. В отличие от Бравина он, казалось, вовсе был лишен самолюбия.

И все же втайне Стив завидовал ему. Глоб на шесть дюймов выше Стива. Бравину всегда казалось, что ему недостает до нормы именно этих шести дюймов. А Диман, будь он хоть на десять дюймов ниже, и тогда чувствовал бы себя превосходно.

Диман застал в кабинете Бравина мальчика. Худенький, щуплый ребенок с недетским выражением лица мельком окинул Глоба пронзительным взглядом. Хирургу сразу стало не по себе. Он удивленно посмотрел на Бравина и снова перевел взгляд на мальчика. Тот сидел, положив безжизненные тонкие руки на колени. В согнутой его спине окостенела старческая мука. Казалось, ему безразлично все на свете.

— Принес? — спросил Стив нетерпеливо.

— Не могу найти, — развел руками хирург.

— Это несносно. Больше я тебе ничего не дам из своей библиотеки. Потерять уникальную книгу! Знаю твою привычку: бросаешь все куда попало.

— Уверяю тебя, она никуда не денется. Я переверну весь дом.

— Вы говорите о маленькой желтой книжке? — тихим голосом спросил мальчик. — Еще на корочке чернильное пятно?

— Да, о ней, — удивился Глоб и снова взглянул на больного.

— Она в ванной комнате.

— В ванной комнате? Не может быть. Как она туда попала?

— Позавчера или еще раньше ваш сын фотографировал…

— Это было во вторник, три дня назад, — уточнил Диман.

— Может быть, — согласился мальчик. — Так вот, он подкладывал книжку под увеличитель, а потом швырнул ее за ванну. Она там.

— Чепуха. Я отлично помню: у Тома в тот день никого не было. Если даже он и брал книгу, никто этого не мог видеть.

Мальчик пожал костлявыми плечиками и ничего не ответил.

— Вот что, Глоб, раз Пати говорит, за ванной — можешь не сомневаться, она там.

…Глоб Диман с шумом влетел в кабинет Бравина, положил перед ним книгу на стол и, недоуменно разведя руки, посмотрел на стул, где полтора часа назад сидел Пати Стен.

— Представь себе: она была именно за ванной. Я выпорю Тома. Но объясни, что за мистификация, как твой пациент мог угадать? Точнее, где он встречал моего Тома? Ясно: тот рассказал ему все.

— Этот пациент, Пати Стен, содержится в клинике больше месяца и ни с кем не встречается, кроме меня и сестры Анны Полон.

— Ты просто решил поморочить меня?

— Нет. Этот мальчик может видеть то, чего никто не видит. Если захочет, он может увидеть то, что происходит в другом месте, или то, что происходило в прошлом: день назад, сто лет назад…

— Довольно, довольно, — рассмеялся Глоб. — Твой пациент может рассказать, как протекала битва при Аустерлице, раскроет тайны строительства первых пирамид, от него мы, наконец, узнаем, где искать Атлантиду… Это просто необычайное совпадение. Он сказал: за ванной — первое, что пришло ему в голову, а я вот теперь буду гадать, как он узнал.

— Можешь не утруждать напрасно свой ленивый мозг. Я сказал правду. Этот мальчик умеет видеть то, чего другие не видят.

— Он может предсказать мое будущее?

— Нет, — серьезно ответил Бравин. — Будущее он не видит, только прошедшее. Вероятно, в скором времени он научится читать мысли на расстоянии — это возможно.

— Послушай, Стив, говорю по-дружески: не пора ли тебе самому пройти курс лечения «жидкостью Бравина»? — Диман резко оглянулся, словно ожидал увидеть кого-то позади себя. — Черт, мне почудилось, будто на меня смотрят из-за спины. Это твой дурацкий кабинет виноват — конюшня, а не кабинет. Неудивительно, что ты начинаешь верить в сверхъестественное.

— Прибереги свое остроумие. Ты мне нужен для другого. Сядь спокойно и прекрати шутки. Лучше тебя никто не сделает этой операции.

— Операции?

— Да. Необходима операция.

Диман выразительно повел взглядом на дверь.

— Вот именно, ты угадал: операция этому мальчику. Ее сделаешь ты. Я сказал правду: он видит то, чего мы с тобой не видим. Мы можем отнести это к сверхъестественным явлениям. Вначале я так и подумал, но потом стал искать объяснение и, мне думается, нашел.

— Ты научился объяснять сверхъестественное?

— Перестань. Сколько у человека чувств?

— Хм… В школе, помнится, речь шла о пяти.

— Обоняние, осязание, вкус, слух, — перечислял Бравин.

— Ну, и зрение, — раздраженно подсказал Диман. — Уверяю тебя, я помню все пять.

— Да. Не сомневаюсь. Когда учились, ты только и делал, что запоминал, ты никогда не размышлял. Тебе было наплевать, почему не четыре, не шесть, а именно пять.

— Что с тобой сегодня? Может, в самом деле ввести в кровь «жидкость Бравина»? Очень успокаивает.

— Прекрати свои шутки!

— Но шучу не я, а ты. Ну хорошо, молчу.

Диман умолк под требовательным взглядом Бравина.

— Мы знаем людей, у которых не пять чувств, а меньше, — продолжал Стив, — слепых, глухих, людей с притупленным или потерянным обонянием, лишенных вкуса. Но нам и в голову не приходит, что может родиться человек не с пятью чувствами, а с шестью.

— Что же это за чувство — шестое?

Бравин нахмурился, ему не нравилась улыбка Глоба.

— Есть живые организмы, у которых чувств меньше, чем у нас. Есть даже с одним чувством — осязанием. А сколько живых организмов не видят и не слышат? Они познают мир всего только через три, два и даже через одно чувство. Познают относительно, они не могут анализировать и обобщать свои наблюдения. Чувства нужны им только затем, чтобы приспособиться к окружающей среде. А есть организмы, получающие из внешнего мира информацию, которую не улавливает человек. Летучие мыши слышат ультразвук. Однако летучие мыши не знают окружающий мир лучше человека. Причина та же: они не способны мыслить. Не натыкаться в темноте на препятствия — вот все, что смогли они извлечь из своей необычайной способности. А ты никогда не задумывался, почему у живых организмов нет органа чувств, принимающего сигналы электромагнитных колебаний?

Глоб неуверенно пожал плечами, удивленно посмотрел на Стива. Кажется, тот говорит серьезно.

— Так слушай. — Забывшись, Бравин выбежал из-за стола. Впрочем, сейчас никто, кроме Димана, не мог видеть его роста. — Слушай! Прежде это называли эфиром, сейчас — силовым полем. Вокруг звезд, планет поле сгущено, вдали от них — разряжено. Мы не ощущаем его, хотя оно проходит и через нас. Наблюдая за больным, я пришел к выводу: силовое поле обладает памятью — способно «запоминать» электромагнитные колебания. Может быть, я говорю не так, с точки зрения физика несу абсурд, не те термины употребляю, но не в этом суть. В главном я прав. На силовом поле Земли есть запись явлений, которые происходили во все времена, начиная от дня ее рождения. Разумеется, записи накладываются одна на другую непрерывно, как и в человеческом мозгу. То, что происходило позднее, прочесть легче.

Диман хотел что-то спросить, но Стив предупредил его.

— Кстати, больной Пати Стен лучше «читает» то, что происходило совсем недавно, если он настраивается на нужную волну. Записи далекого прошлого мелькают у него отрывочными видениями. Он не может в них разобраться. Они похожи на галлюцинации.

Внезапно Бравин замолчал и долго глядел в окно. За оградой клиники усатый мужчина в синем комбинезоне большими ножницами подстригал кустарник. На аллее разгуливали сизые голуби.

— А ведь есть организмы, которые всегда чувствуют силовое поле, — сказал Стив так, словно эта мысль только что пришла ему на ум. — Мы всегда поражались необычайной способности перелетных птиц находить дорогу. Если даже летят одни птенцы без взрослых птиц, они и тогда не ошибаются. И прежде высказывались догадки об органе чувств, подобном компасу. Так что моя мысль не нова. Птицы «читают» записи, оставленные на силовом поле Земли.

— Чушь! По-твоему, какая-нибудь цапля может видеть то, что происходило во времена Римской империи?

— Да. Смогла бы, если бы у нее был мыслительный аппарат, такой, как человеческий мозг. Но у птиц нет способности мыслить. Они настраиваются на одно: узнать дорогу, по которой летели предки. Вероятно, у разных птиц это чувство неодинаково развито. У одних оно даже, за ненадобностью, атрофировано вовсе. Мы удивляемся способности птиц, а удивляться нечему. Представь на миг, что у нас нет обоняния. Каким загадочным покажется поведение собаки, отыскивающей следы. Не скоро пришло бы в голову, что у нее есть чувство, неизвестное нам. В мире много явлений, недоступных нашим пяти чувствам. Поэтому-то для регистрации их мы изобретаем приборы.

— Так этот мальчик…

— Да. Исключение, патологический случай, — подтвердил Бравин. — Возможно, даже не единичный и не первый. Известно много легенд и преданий о людях — их называли ясновидцами — они могли видеть происходящее в другом месте.