Дмитрий Селезнёв – Восемь оправданий Луи-Фердинанда Селина (страница 4)

Самые известные из этих писателей – Хемингуэй и Ремарк, но я, пожалуй, добавлю к ним в компанию великолепного Эрнеста Юнгера, немецкого писателя и философа, к сожалению, не так широко известного в России по той же самой причине, что и сам Луи-Фердинанд Селин (а именно принятие фашизма).

Все эти писатели по удивительной случайности остались живы, впрочем, как и все выжившие солдаты первой мировой. Можно предположить, сколько несостоявшихся авторов тогда нашли свою смерть, но нужно и отметить, что, прежде всего, именно война сделала вышеприведённых авторов писателями. Селин, например, как следует из его интервью8, становиться им и не собирался, он работал врачом, но он был знаком с Эженом Даби, «левым» писателем, который стал известен благодаря своей повести об участи людей военного поколения под названием «Северной отель». Селин в этом интервью говорит, что ему тоже было что вспомнить, и вот он решил попробовать.

Каждый из приведённых мною авторов прошёл свой собственный путь в этой войне, и только тяжёлые ранения заставили всех четверых сойти с кровавой дистанции. Эти писатели настолько разные, что я их привожу здесь и ставлю в один ряд, чтобы сравнить и выделить обсуждаемого Селина на их фоне.

Хемингуэй и участием в этой войне, и своим последующим образом жизни, своей неуёмной жаждой приключений и желанием поиграть со смертью, доказал, что он представляет собой классический тип благородного авантюриста. Крепколобый американец, увлекающийся боксом и футболом, очень хотел служить в армии, но его не брали из-за плохого зрения, и он в возрасте 19 лет, очевидно, в поисках острых ощущений едет воевать добровольцем на другой континент, на итальянский фронт. Война, как говорится, ему немного «вправляет мозги» и, несмотря на то, что он возвратился в Америку в 1919 году героем, награждённым двумя медалями, он позднее, в 1942 году, скажет:

«Я был большим дураком, когда отправлялся на ту войну. Я припоминаю, как мне представлялось, что мы спортивная команда, а австрийцы – другая команда, участвующая в состязании»9.

Эрих Мария Ремарк добровольцем на фронт не пошёл, его призвали, как и сотни тысяч других немцев. На страницах его основного произведения, антивоенного романа «На западном фронте без перемен» описан весь ужас Первой мировой: обстрелы артиллерией, газовые атаки, страх смерти умирающих в лазарете, постоянные потери однополчан. К концу романа из набора добровольцев, с которым пошёл главный герой Пауль, не остаётся в живых никого. Видно, что через этот роман автор выразил своё негативное отношение к этой войне и свою ненависть к ура-патриотизму. Роман пропитан морализаторством. Сцена, когда Пауль, заблудившись в окопах, убивает француза, а потом вынужденно проводит с его мёртвым телом сутки, ведя с ним немой диалог, настолько пафосна, что закрадываются сомнения в её правдивости. Подобное морализаторство в военной прозе, только с романтически-сентиментальным уклоном, было и у другого писателя, «военного лётчика» Антуана де Сент-Экзюпери, которого Первая мировая миновала, но угробила уже Вторая.

Другой взгляд на войну, отличный от взгляда Ремарка, у Эрнста Юнгера, хотя они воевали и по одну сторону линии фронта. Юнгер в своих военных дневниках, изданных под названием «В стальных грозах», описывает вроде те же страшные и тяжёлые сцены, что и Ремарк. Быт и будни окопной войны, гибель и смерть товарищей, всё практически то же самое, что и у Ремарка, вплоть до любовных похождений к французским женщинам, можно найти в дневниках Юнгера. Но в то же время слова Юнгера наделены некой уверенностью и достоинством воина. В его военной прозе нет экспрессивно-негативных оценок действительности, как будто автор отрешённо смотрит со стороны на происходящее, в том числе, и на себя самого. Это дневники человека, который, попав в такие обстоятельства, не пытается их изменить, а принимает их. Для того чтобы моя мысль была более понятной, приведу строчки из Хагакуре, книги самурая:

«Попав под дождь, ты можешь извлечь из этого полезный урок. Если дождь начинается неожиданно, ты не хочешь намокнуть и поэтому бежишь по улице к своему дому. Но, добежав до дома, ты замечаешь, что все равно промок. Если же ты с самого начала решишь не ускорять шаг, ты промокнешь, но зато не будешь суетиться. Так же нужно действовать в других схожих обстоятельствах.»10.

По сути, дневники Юнгера это и есть дневники самурая. Среди писателей, участвовавших в Первой мировой войне, на его долю выпал, пожалуй, самый богатый опыт. Он был на фронте с декабря 1914 по ноябрь 1918 и был ранен 14 раз. На своих страницах вместе со своими штурмовиками он с тростью в одной руке и пистолетом в другой бодро прогуливается по вражеским траншеям:

«Великий миг настал. Вал огня прокатился по передним окопам. Мы пошли в наступление. Со смешанным чувством, вызванным жаждой крови, яростью и опьянением, мы тяжело, но непреклонно шагали, надвигаясь на вражеские линии. Я шел вдали от роты, сопровождаемый Финке и одним новобранцем по имени Хааке. Правая рука сжимала рукоять пистолета, левая – бамбуковый стек. Я кипел бешеным гневом, охватившим меня и всех нас самым непостижимым образом. Желание умерщвлять, бывшее выше моих сил, окрыляло мои шаги. Ярость выдавливала из меня горькие слезы. Чудовищная воля к уничтожению, тяжелым грузом лежавшая над полем брани, сгущалась в мозгу и погружала его в красный туман. Захлебываясь и заикаясь, мы выкрикивали друг другу отрывистые фразы, и безучастный зритель, наверно, подумал бы, что нас захлестнул переизбыток счастья.»11.

Можно даже сказать, что Юнгер, в отличие от Хемингуэя, действительно воспринимал войну как соревнование на открытом воздухе. Вообще, Эрнст Юнгер – это тема для отдельной книги, его дневники – это летопись 20 века, он прожил 102 года, помимо опыта Первой и Второй мировых войн, успел даже поэкспериментировать с ЛСД.

Селин являлся полной противоположностью всех приведённых выше писателей, и в особенности Юнгера. У Селина не было такой жажды испытывать судьбу как у Хемингуэя, в его произведениях нет морализаторства как у Ремарка, тем более, нет юнгеровского достоинства и уверенности. Только бурная фантазия пост-модерниста Гюнтера Грасса позволила объединить Ремарка, Юнгера и Селина в своём произведении, связав их воображаемым диалогом:

«Да кто вообще остался кроме нас? – вопрошал {Ремарка} Юнгер. – Хотя да, у французов есть еще этот сумасшедший Селин…»12.

В действительности Юнгер в силу противоположности взглядов вряд ли мог встречаться с Ремарком и мило с ним беседовать, он считал его «пустым бесталанным бонвиваном с претензиями», а Ремарк, не оставаясь в долгу, презирал Юнгера за «сухой солдафонский писательский стиль».

А вот с Селином Юнгер действительно встречался в оккупированном Париже, у истории «бывают странные сближения». Эта встреча на одном мероприятии в Немецком институте произвела на Юнгера негативное впечатление. В его дневнике, «Излучения», где его глазами представлена уже Вторая мировая война, есть запись от 7 декабря 1941 года, где Селин у него фигурирует под именем Мерлин:

«…Мерлин, высокий, костлявый, сильный, неотесанный, но яростный в дискуссии, или, скорее, в монологе. У него отстранённый взгляд маньяка, глаза прячутся под надбровными дугами, словно в пещерах. Он не смотрит ни влево, ни вправо; кажется, он следует какой-то неизвестной цели. „Смерть всегда при мне“, – и он тыкает пальцем возле кресла, будто там лежит его собачонка…»13.

Оптимиста Юнгера (причислим Юнгера к ним) тогда весьма удивил «невероятный нигилизм» речей Селина. Действительно, нельзя не согласиться, взрывной нигилизм – вот основа творчества Селина, и пережитый опыт Первой мировой войны сыграл здесь основную роль. Этот взрывной нигилизм проявляется с первых страниц романа «Путешествия на край ночи». Главный герой, Бардамю, после начала войны спорит со своим патриотически настроенным собеседником в парижском кафе:

«Нация, как ты выражаешься, – это всего-навсего огромное скопище подонков, вроде меня, гнилых, вшивых, промерзших, которых загнали сюда со всего света голод, чума, чирьи, холод. Дальше-то уже некуда – море. Вот что такое твоя Франция и французы.»14.

Селин с помощью монолога своего героя заявляет, что патриотизм нужен классу господ, только чтобы заставить воевать низшие классы «родины номер один» за интересы хозяев с такими же подневольными с «родины номер два». Именно эта мысль, предполагающая классовое деление, поначалу позволила «левым» интеллектуалам ошибочно причислить Селина к своему лагерю. Потом в романе дело принимает неожиданный поворот: Бардамю, как бы в шутку пристраивается к полку добровольцев, в то время как собеседник-патриот остаётся в кафе. Когда Бардамю понимает, что он попал не туда и нужно «давать дёру», уже поздно: «за нами, гражданскими, по-тихому закрыли ворота. Мы, как крысы, угодили в ловушку».

Повествование селиновского Бардамю о его приключениях на войне напоминают «Похождения бравого солдата Швейка», с таким юмором они написаны, но сквозь слой юмора проглядываются все те же сцены смерти и разрушений. Юмор, наложенный на эти картины, делает всё происходящее абсурдом, «невиданным международным спектаклем», «нелепой резнёй». Военное приключение Бардамю началось абсурдно и во всей войне его глазами Селин видит только абсурд и нелепость: