Дмитрий Романофф – Шпион из поднебесной (страница 15)

Мы молчали, пока не оказались на более уединённой тропе, откуда открывался вид на всю долину. Здесь, под этим городом на высоте, говорить правду казалось немножко легче.

— Ли, — начал я, глядя не на неё, а на золотые крыши Поталы, сверкавшие в солнце. — Есть кое-что, что я должен был сказать тебе давно. Моё настоящее имя Чен и я из Хуанлуна. Это глухая деревушка в провинции Сычуань.

Она слушала спокойно, лишь слегка приподняв бровь.

— Хуанлун… Знаю это место. Бывала там в одной из первых командировок. Красивые террасы, цветные озёра. — Она сделала паузу, а потом её губы тронула едва уловимая, печальная улыбка. — А меня зовут Мия. Ми Ли — это уже позже, для документов и отчётов.

— Мия… — переспросил я. Имя прозвучало нежно и странно на фоне сурового пейзажа. — Это очень необычное имя для китайской девушки. Но… очень красивое.

— Мама дала. Она была увлечена японской поэзией, — тихо сказала Мия. — «Мия» для неё значило не просто храм, а нечто вроде… «чистого святилища души». Она верила, что я могу сохранить в себе что-то нетронутое и светлое. — Она горько усмехнулась. — Как же она ошибалась. В двенадцать меня отобрали в спецшколу. «Будущее родины», «честь и долг». И моё «святилище» постепенно заполнили методичками, кодексами, инструкциями по вербовке и анализу угроз. Вся жизнь работа и ничего кроме работы.

Я слушал и её история, как зеркало, отражала мою. Только вместо поэтичной матери у меня был суровый отец, бившийся головой о низкие потолки нашей хижины. Машина государства забрала нас обоих, чтобы выковать из нас бездушные инструменты.

— А твои родители? — спросил я, чтобы перевести дух. — Ты говорила, они тибетцы?

— Да, — кивнула она и её взгляд потеплел. — Мама каждый день крутила барабан и читала мантры. Родители учили меня, что каждая гора здесь живая, а Потала земное отражение мифической горы Поталаки, обители бодхисаттвы сострадания. Сюда нельзя прийти с ложью в сердце.

Она замолчала и в этой паузе висела вся нелепость нашего положения. Два шпиона с фальшивыми жизнями, исповедующиеся у стен древнейшей святыни.

— Знаешь его историю? — Мия махнула рукой в сторону дворца, явно желая уйти от своей боли в рассказ. — Первую скромную крепость здесь заложил ещё царь Сонгцен Гампо в седьмом веке. Легенда гласит, что он искал место и увидел странный свет, струящийся от этого холма. Это был знак свыше. А тот дворец, что мы видим, начал строить уже Пятый Далай Лама в семнадцатом веке. Белые стены — это Потранг Карпо, Белый дворец, где жили и правили Далай Ламы. А красные Потранг Марпо, Красный дворец. Это уже святая святых. Там храмы, пагоды, усыпальницы. Белый и красный… Мама говорила, это цвета мудрости и духовной силы, связь земли и неба.

Я смотрел на это рукотворное чудо, возведённое из камня, дерева и безграничной веры. И думал о маленьком бенгальце Сарат Чандра Дасе, который в XIX веке пришёл сюда под видом паломника, а оказался британским шпионом. Он тоже влюбился в Тибет, вывез отсюда целые библиотеки, а его местным друзьям за эту помощь выкололи глаза и утопили в ледяной реке. Мы с Мией были лишь новыми винтиками в этой старой, безжалостной игре. Наши предшественники оставляли после себя трупы и разбитые судьбы. Что оставим после себя мы?

— Прости, — снова сказал я и слова показались пустыми. — Я втянул тебя в это.

— Перестань, — её голос прозвучал так же мягко и твёрдо, как в том роковом звонке. — Мы оба втянули друг друга. Мы оба выбирали. Каждый день. — Она повернулась ко мне и в её глазах уже не было слёз. — Я не пришла сюда за прощением, Чен. Я пришла, потому что больше не могу носить это одна. Потому что в этом мире лжи ты единственный настоящий. Ты не представляешь, как я потом плакала после нашей встречи в том ресторане в Сингапуре. Но я не могла тебе отказать, даже понимая что совершаю роковую ошибку. Все протоколы и подготовка пошли насмарку. В один момент всё рухнуло. Но самое ужасное, что мне этой простой человеческой теплоты хотелось ещё больше чем тебе…

В моём сердце ёкнуло. Не от страха, а возможности, что я почувствовал. Склеить осколки нашей жизни не получится. Они навсегда останутся осколками. Но можно, наверное, просто взять их в руки и признать. Да, это наша история. Боль. Падение. Такова жизнь…

— Что будем делать, Мия? — спросил я, впервые называя её этим именем вслух.

Она посмотрела на гигантские стены Поталы, которые, по словам путеводителей, были специально укреплены деревянными балками против суровых ветров. Возможно, и нам нужно было найти какую-то опору в жизни.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но давай хотя бы сегодня просто погуляем. Почему мы не можем просто быть счастливы? Как обычные люди. Можно же просто жить!

— Можно просто жить! — повторил я эту фразу уже в который раз.

Мы снова пошли, теперь как Чен и Мия. Мы смешались с толпой паломников, и на какое-то время мне показалось, что белые стены Поталы, эти древние стены даровали нам временное убежище и короткую передышку.

— Я умираю от голода, — заявила Мия и её глаза блеснули озорным огоньком, на мгновение смывшим тень серьёзности, витавшую между нами. — Ты должен попробовать настоящую тибетскую еду!

Она уверенно повела меня в сторону старого квартала, мимо лотков с амулетами. Мы скрылись в низком проёме двери, откуда тянуло дымом. Внутри было тесно, шумно и по-домашнему неопрятно. Привыкший к стерильной чистоте пекинских ресторанов, я на миг задержался на пороге, но Мия уже махала мне рукой из-за дальнего столика.

Заказ был сделан со знанием дела. Первым принесли чай. Он был густой, маслянистый, цвета топлёного молока.

— Тибетский чай, — пояснила Мия, наблюдая за моей реакцией. — Специальные травы, масло яка и соль.

Я сделал осторожный глоток. На языке сначала раскрылся непривычный солоноватый вкус, а потом я ощутил масло, которое тут же растаяло во рту. Невероятно. Это была еда, а не чай.

— Странно, — сказал я, делая второй глоток. — Бодрит!

— Именно! — тут же подхватила Мия. На высоте это прям важно! Соль помогает удерживать воду в организме, а масло даёт так нужную энергию!

— Да, я уже наелся! — пошутил я, отставляя чашку чая.

Мия мягко рассмеялась в ответ. Затем принесли суп с лапшой, мясом яка и овощами в насыщенном бульоне. Это было очень вкусно, сытно и необычно.

— Всё очень калорийно, — размышлял я вслух, с удивлением обнаруживая, что наедаюсь небольшими порциями. — Никаких изысков, но вкусно. Это еда, которая даёт силы, чтобы жить и трудиться в горах. В ней… нет места для излишеств.

— Всё гениальное просто, — добавила Мия. — Как и во всём здесь.

Мы вышли на улицу и побрели по переулкам. Окрылённый чаем и необычной трапезой, я решил поумничать.

— Знаешь, Мия, та система слежки над которой мы сейчас работаем… это лишь малая часть гораздо более масштабного проекта. Представь себе не просто сеть камер, а целый цифровой организм. Каждый человек — это узел в сети. Его покупки, передвижения, социальные связи, даже уровень стресса по данным смарт-часов. Всё это теперь стекается в единый центр. Алгоритмы анализируют, предсказывают и предотвращают. Преступность? Она становится теоретически невозможной. Коррупция? Алгоритм заметит аномалию в транзакциях раньше, чем её совершат. Это тотальная… безопасность. Я говорил увлечённо, глядя поверх крыш Лхасы куда-то в своё светлое будущее. Мия слушала молча, а потом остановилась, повернувшись ко мне лицом и в её глазах не было восторга.

— Это будет означать конец свободы, Чен. Конец личности. Если за тобой наблюдают всегда и везде, в метро, на работе, даже здесь, среди этих древних стен, то где твоё личное пространство? Где место для ошибки, для глупости, для приватной мысли, которую не нужно никому транслировать? Ты строишь идеальную тюрьму, где даже решётки невидимы.

— Хорошо! Приведу пример! Сингапур. Один из самых безопасных городов мира. Люди там счастливы, потому что им нечего бояться.

— Люди там счастливы, потому что они очень богаты, — резко ответила Мия. — Богатство сглаживает многие шероховатости контроля. Китай не Сингапур. Внедрить такое по всей стране, от Шанхая до таких мест, как это… — она махнула рукой, очерчивая горы, храмы, нищих паломников. — Это будет колоссальный разрыв. У одних будет иллюзия безопасности в золотой клетке, а у других просто клетка. И то, и другое это не свобода.

— Это уже будущее, Мия. Оно наступает. Можно пытаться его формировать, как делаю я, или остаться в стороне и быть сметённым.

Мы пошли дальше, но прежней лёгкости уже не было. Между ними выросла невидимая стена из принципов.

— Я не уверена, что хочу жить в таком будущем, — тихо, но чётко сказала Мия. — Даже если оно будет безопасным. В долгосрочной перспективе постоянное наблюдение… оно разрушает. Отбирает даже не свободу действий, а свободу быть собой. Незаметно для себя ты начинаешь играть роль правильного гражданина для алгоритма. А где тогда настоящий ты?

Я не нашёлся что ответить и смотрел на величественный дворец Потала, гордо вознёсшийся над городом. Это был символ духовности. Его система была символом власти, но земной и хрупкой. Впервые я почувствовал не возбуждение от масштаба замысла, а ледяную пустоту от аргументов Мии. Что толку в безопасном, предсказуемом мире, если в нём не останется места для таких вот споров на узкой улочке Лхасы?