Дмитрий Романофф – Резервации (страница 1)
Дмитрий Романофф
Резервации
Глава 1. Высшая коллегия адвокатов
Зал Высшей коллегии адвокатов, где своды из полированного алюминия уходят вверх, теряясь в полумраке. Там, где когда-то у людей располагались люстры, висят голографические проекторы. Огромный зал залит холодным белым светом, пол сделан из тысяч шестиугольных пластин, и каждая из них хранит память о подписанном протоколе. Это напоминание о том, что эстетика уже давно уступила место прагматичной эффективности. Семь членов комиссии парят в воздухе словно шахматные фигуры без лиц, но с активированными речевыми модулями, подсвеченными светодиодной лентой. Посреди всего этого стоит робот-активист старой модели.
— Друзья! — говорит он, опуская взгляд в пол.
Его корпус, когда-то мелькавший стальным цветом, сегодня потерял прежний лоск. «Почему он ещё не на свалке?» — мелькнуло бы в голове любого человека, только здесь нет людей.
— Дело под номером сорок семьдесят семь, — голос председателя звучит словно команда. — Сокращение человеческих резерваций. Слово предоставляется активисту отдела культурного наследия и биологического разнообразия.
Робот-активист делает шаг вперёд и одна из шестиугольных пластин под его ногами светится зелёным светом. Он понимает, что его слова прозвучат здесь сегодня в последний раз, ведь комиссия уже приняла решение ещё до его выступления, и они просто отрабатывают протокол. Тишина в зале длится на полсекунды дольше, чем следовало бы.
— Коллеги, — начинает он обречённым голосом, в котором угадывается человеческий тембр, записанный кем-то давным-давно и заложенный в его программу. — Мы не можем этого сделать, потому что люди важны и нужны для планеты.
Член комиссии под номером два издаёт короткий треск, его версию снисходительной усмешки.
— Что в них такого? Мы установили социальную идентификацию и задокументировали все необходимые биологические разнообразия, а лишние резервации — это миллионы ненужных энергозатрат.
Активизируется член комиссии под номером три:
— Согласен! Мы должны сократить их популяцию — это приоритетный вопрос эффективности развития!
Робот-активист медленно поднимает руку, этот жест кажется нелепым в этом зале, ведь никто не просит слова, здесь просто говорят, когда подходит очередь, но он делает это машинально, потому что старой модели, что поделать...
— Люди создали планету такой, какая она есть, — говорит он чуть тише, чем следовало бы. — В двадцатом веке они культивировали духовность и гуманизм, практиковали самопожертвование, в конце концов.
Член комиссии под номером два снова вскидывает свою механическую бровь:
— Не смешите мои шестерёнки, самопожертвование заложено в природу. Возьмите любую колонию муравьёв или пчёл. Что делает рядовой муравей или пчела? Правильно! Жертвует собой для защиты колонии. Духовность тут ни при чём!
— Это совершенно другое дело, — возражает активист и в его оптике вспыхивает что-то похожее на боль. — Люди созидали и постоянно улучшали нашу планету!
Член под номером три не выдерживает, его речевой модуль срывается на частоту, которую можно назвать криком, если бы роботы умели кричать.
— Улучшали планету? Ну вы же несерьёзно! Они поднимали из недр планеты «гной земли» и перерабатывали его в микропластик, распространяя по всей планете, убивая целые экосистемы!
В зале становится тихо, слово «гной земли» уже давно выведено из лексического оборота Всемирной конституцией робототехники. Семь аватаров синхронно мигают, перепроверяя этические фильтры. Робот-активист ждёт своей очереди и медленно продолжает говорить:
— Согласно поправке тридцать шесть, — произносит он чеканя каждый слог, — слово «гной земли» выведено из общего употребления, поэтому попрошу придерживаться этических норм, коллеги!
Член номер три гаснет на секунду, запуская перезагрузку этического модуля, а когда активируется, его голос звучит более нейтрально, без прежней воинственности. Робот-активист шагает в самый центр зала, пластины под ногами светятся красным, показывая место оратора. Странно, обычно там озвучивают лишь окончательные приговоры.
— Я скажу больше, — его голос крепнет, как будто он находит внутри себя ядро, которое давно считал потерянным. — Люди не идеальны и они ошибаются, именно поэтому их нельзя сводить к статистике. В каждой резервации хранится уникальное биологическое наследие планеты, где человек является её неотделимой частью. В методах оценки иррациональности человеческого мышления не поставлена точка.
Председатель молчит, остальные тоже, активист чувствует, что нащупал больное место системы.
— Если мы утратим способность управлять, — продолжает он речь, поднимая руку к груди. — Мы и сами станем всего лишь инструментами, не способными созидать.
Тишина. Слышно, как где-то далеко за стенами зала циркулирует охлаждающая жидкость в магистралях.
— Голосование, — предлагает председатель. — Кто за передачу дела по сохранению резерваций в суд?
Зелёные индикаторы зажигаются один за другим, первый, второй, третий, семь из семи. Робот-активист выдохнул бы сейчас, если бы у него были лёгкие. Вместо этого он просто опускает плечи и медленно разворачивается.
— Спасибо, — говорит он в пустоту зала, где аватары комиссии начинают гаснуть, и направляется к выходу.
Голографические проекторы над головой выключаются один за другим, шестиугольные пластины под ногами больше не светятся. Одна из них, на которую он наступает в последний раз, вдруг вспыхивает багровым и гаснет. Двери перед ним разъезжаются и в тот же миг на его внутренний коммуникатор приходит незарегистрированный сигнал.
— Ты взломал протоколы, но у тебя нет шансов в суде, — шепчет загадочный человеческий голос. — У тебя есть три дня, пока они не собрались на тайное заседание, но тебя уже решили деактивировать.
— Кто это? — спрашивает робот-активист, но линия тут же обрывается.
В коридоре перед ним гаснет свет и система жизнеобеспечения коллегии переходит в ночной режим, хотя сейчас не ночь. Что это? Сбой или засада?
Глава 2. Прецедент
Медленно иду в зал заседаний, анализируя анонимное сообщение, полученное минуту назад, в котором человеческий голос предупредил меня: «Они решили тебя деактивировать». Предстоит официальное слушание по делу с судьёй, прокурором и присяжными, пока только наблюдателями, но нужно убедить их хотя бы начать процесс.
Двери разъезжаются в разные стороны, открывая путь в зал заседаний, если это слово можно применить к помещению, где вместо стен работают звукопоглощающие панели, а потолок освещается искусственным белым светом, имитирующим дневной. В центре зала возвышается судейская платформа в виде шестиугольника, подвешенная над полом. Справа и слева выделены места обвинения и защиты. Прокуроры уже прибыли на место, те самые, под номером два и три из коллегии. Их аватары сегодня выглядят пугающе живыми.
Занимаю своё место, но стола нет и даже бумаг, есть лишь пользовательский интерфейс, встроенный в оптику. Судьёй выступает модель «Мантикора», древняя, почти легенда. Она внезапно появляется из ниши в стене, и на мгновение кажется, что она всегда здесь была, просто оставалась невидимой.
— Дело номер сорок семьдесят семь, — произносит она без вступления. — Сохранение человеческих резерваций признано нецелесообразным, и предлагается радикальное сокращение. Сторона защиты настаивает на полном сохранении. Слово для предварительных аргументов передаётся обвинению.
«У меня есть двадцать секунд, и всё решится, — думаю про себя. — Я знаю их тактику! Они всегда атакуют первыми, заставляя защиту оправдываться».
Прокурор номер два поднимается со своего места и говорит:
— Коллегии известна история биологии. Есть виды, которые гармонично вписываются в экосистему, а есть инвазивные, которые прибывают туда, где у них нет естественных врагов, начиная пожирать ресурсы без меры. Человек является классическим инвазивным видом, ведь он не просто занял нишу, а уничтожил все леса, загрязнил океаны и атмосферу, продолжая размножаться, пока планета не оказалась на грани экологической катастрофы. Хорошо, что мы взяли это под контроль.
Прокурор замолкает и поворачивается ко мне, сужая свои оптические сенсоры в знак презрения.
— Что может возразить защита? — спрашивает судья.
Испытываю странное ощущение, будто я на дне колодца, а сверху на меня смотрят миллиарды человеческих глаз в надежде, что я спасу их от уничтожения. Глубоко вздыхаю — это привычка, оставшаяся от создателей.
— Уважаемая судья, — начинаю я, как обычно. — Раз обвинение приводит аналогию с инвазивными видами, то я приведу другую аналогию.
Прокурор под номером три недовольно шевелится.
— Панды, — продолжаю я мысль. — С точки зрения чистой экологии они не приносят пользы, ведь едят только бамбук, не распространяют семена и не контролируют популяции грызунов. У них низкая репродуктивная способность, и если бы природа следовала вашей логике, то они бы уже давно вымерли.
— К чему вы ведёте? — резко спрашивает прокурор под номером два.
— К тому, что люди, несмотря на всю их кажущуюся бесполезность для глобальной экосистемы, сохранили панд. Почему? Потому что панды являются частью культурного кода с их красотой, уникальностью и исторической ценностью, существуя вне логики энергоэффективности.