Дмитрий Распопов – В синем море, в белой пене (страница 38)

— Светлейшие и мудрейшие отцы Республики, отцы Сената, которым судьба и провидение доверили кормило одного из величайших городов всего христианского мира!

— Я, изгнанник из Константинополя и свидетель гибели Восточного Рима, стою сейчас перед вами не как частное лицо, но как голос той крови, которая ещё не высохла на клинках осман, как слёзы вдов и сирот, чьи дома ныне служат конюшнями мусульманских варваров.

— Но не для того, чтобы оплакивать прошедшее, я пришёл к вам, но чтобы предупредить о грядущем. Ибо то, что случилось с Византией, не было концом бедствий, а только их началом. Вчера пал Константинополь. Сегодня под угрозой — Пелопоннес и Негропонт. Завтра — будет вся Адриатика, а послезавтра, если промедлим, — сама Венеция услышит шум турецких вёсел под своими дворцами.

Кардинал трагично покачал головой.

— Не обманывайтесь миром с тираном. Мир, который покупается уступками, есть не мир, но отсрочка рабства. Я знаю, что многие скажут: «Пусть лучше торговля, чем война; пусть лучше договоры, чем меч». Но спросите самих себя: где ныне договоры Константинополя? Где клятвы султана сербам, грекам? Где мир, обещанный тем, кто сложил оружие? Турок соблюдает договор лишь до той поры, пока не станет сильнее. Его вера учит его не верности своим словам, а обману врага. Его государство растёт не правом, а мечом. И всякий мир с ним — лишь пауза для новой войны.

Виссарион Никейский обвёл взглядом присутствующих, указав пальцем на каждую из трибун.

— Венеция не просто город, но страж христианского моря. Вы — щит Италии. Вы — оплот между Европой и варварством. Разве не вы веками сдерживали врагов на морях? Разве не ваш флот был ужасом для пиратов и тиранов? И разве не вам история дала имя защитников христианской свободы?

— Если падёт Венеция — падёт не только Республика, но надежда всей Италии. Генуя будет торговать с врагом у своих ворот, Рим будет слушать турецкие трубы, а Альпы станут не границей, но дорогой для завоевателя.

По мере того, как он говорил, я сам видел, что венецианцы прекращают переговариваться между собой, а начинают слушать его слова, так что к концу его речи в Сенате стояла полная тишина.

— Я говорю вам это не как латинянин или грек, но как христианин. Ибо ныне нет больше ни эллина, ни латинянина — есть лишь одно тело, и если поражён один член, страдает всё тело.

— Вы спросите у меня: что даст война?

— Я отвечу: война даст то, чего не даст мир — честь, безопасность и будущее.

— Если вы выступите сейчас, когда турок ещё занят на Востоке, когда его силы растянуты, вы сразитесь с врагом не у своих ворот, но на чужой земле.

— Если же вы будете ждать, то сразитесь уже не за союзников, но за собственные дома.

— История нас учит: Рим не пал в один день. Он пал потому, что предпочёл отсрочку борьбе. Он покупал мир, пока не купил себе собственное рабство.

Кардинал снова сделал паузу и обвёл твёрдым взглядом людей, сидящих в Сенате.

— Я прошу вас не как легат, но как свидетель. Я видел, как пала империя, которой было тысяча лет.

— Не допустите, чтобы мир сказал: «И Венеция видела опасность — и промолчала».

— Пусть лучше будущие века скажут:

— «Когда варвар угрожал Европе, Венеция первой подняла знамя её защиты».

— Да будет ваша война не ради мести, но ради справедливости; не ради славы, но ради спасения; не ради выгоды, но ради того, чтобы Адриатическое море осталось морем христиан, а не внутренним озером тирана.

— И если падём — падём с оружием в руках, но если победим — победит не только Венеция, но вся христианская Европа.

Кардинал поднял руку в воздух и с отмашкой опустил её, заканчивая свою и правда блистательную речь этим жестом. Затем молча поклонился и пошёл на своё место. Зал сначала молчал, затем многие встали и захлопали ему, поскольку их, как и меня, его речь и правда тронула прямо за сердце.

Чествование кардинала Виссариона продолжалось почти минуту, затем венецианцы стали успокаиваться, садиться на места и смотреть в сторону молчавшего дожа. Который, как я видел, всё ещё колебался. Неожиданно Кристофоро Моро, поднял руку и показал пальцем на меня.

— Синьор Иньиго, вы за все три заседания Сената не сказали ни слова. Я бы хотел услышать и вас.

Я поджал губы. У меня была договорённость с учителем, что выступает в Сенате всегда только он, как более опытный теолог и риторик, но мы как-то не рассмотрели вариант того, что меня вызовут напрямую, как это произошло только что.

— Ну же, смелее, я знаю, что вы не из трусливых, — с улыбкой подбодрил меня дож, а остальные венецианцы, со многими из которых я общался, улыбаясь, стали хлопать, подбадривая меня взойти на трибуну.

Я бессильно посмотрел на учителя, который кратко кивнул. Не выйти было просто нельзя, после такого приглашения, поэтому, поднявшись с места, я дошёл до трибуны и понял, что если встану как есть, то будет торчать только одна моя голова, что будет не очень солидно смотреться, так что я принял спонтанное решение и оттолкнувшись ногой, словно садился на лошадь, запрыгнул на трибуну двумя ногами. Изумлённые восклицания прокатились по местам сенаторов, поскольку тут вряд ли кто-то до меня так делал. Зато теперь, будучи на всеобщем обозрении, я мог спокойно говорить и меня все видели и слышали.

— К этой великолепной речи нами всеми уважаемого кардинала, который вы многие знаете, является ещё и моим учителем, — начал я, подчёркивая перед всеми нашу с ним связь и что мы действуем заодно, — мне мало что есть что добавить, поэтому я просто расскажу вам притчу.

Взгляды людей стали выглядеть всё более удивлёнными, так что я продолжил уже на латыни, которую всё равно понимало здесь большинство.

— Первые шесть стихов тридцать третьей главы книги пророка Иезекииля говорят нам следующее:

— Было ко мне слово Господа:

— Сын человеческий, поговори с соплеменниками и скажи им: 'Если Я наведу на страну меч, а жители той страны изберут у себя человека, поставят его своим стражем,

— и он увидит, что на страну идет меч, и затрубит в рог, чтобы предупредить народ,

— то тот, кто услышит рог, но не остережется, и меч, придя, лишит его жизни, сам будет повинен в своей гибели.

— Раз он услышал рог и не остерегся, он сам виноват в своей гибели. Если бы он остерегся, то остался бы жив.

— Но если страж увидит, что идет меч, и не затрубит в рог, чтобы предупредить народ, и меч придет и лишит жизни кого-то из них, то этот человек будет взят за свой грех, а стража за эту гибель Я призову к ответу'.

После рассказа притчи, я сделал паузу и как кардинал обвёл взглядом зал, затем продолжил уже на венецианском наречии.

— Вы видите меч турок. Вы — наши стражи.

— Если вы промолчите — история и Бог спросят с вас.

— Но если вы затрубите — даже если при этом сами погибнете — вы исполните свой долг, который возложен Господом на хранителей морей и всех христианских народов.

Закончив, я спрыгнул с трибуны и пошёл на своё место. Сенат потрясённо молчал, видимо мои слова хорошо легли на те слова, что раньше до меня сказал мой учитель и вместо оваций, в воздух первой поднялась рука дожа. За ней сразу поднялась рука Джорджо Лоредано и затем словно морской вал, рук поднималось всё больше и больше, и вскоре решение о начале войны с османами было принято Сенатом Светлейшей Республики единогласно.

Мы поднялись с учителем с мест, поклонились трибунам и пошли на выход, поскольку Сенату нужно было дальше обсудить свои действия, и новые назначения, поскольку главное решение уже было вынесено.

Выйдя из зала Сената и пройдя дальше по коридору, учитель остановился и крепко обнял меня. Подняв на него удивлённый взгляд, я увидел, что по морщинистым щекам старика, текут слёзы.

— Прекрасно мой мальчик! — сглотнул он ком, который явно стоял у него в горле, — ты был просто великолепен!

— После вас учитель, мне и говорить-то ничего толком не пришлось, — скромно заметил я, но кардинал покачал головой, ещё раз крепко прижал к себе и взлохматил мне волосы на голове.

— Идём, я угощу тебя вкусным обедом, мы определённо его с тобой заслужили.

— Как я могу от такого отказаться, — трагично вздохнул я и мы с ним заторопились к выходу.

— Почему вы невеселы, Иньиго? Вы же отлично выполнили миссию, которую на вас возложил папа, — обратился ко мне Бернард, когда я сидел на пристани дома Лоредан, свесив босые ноги к воде и кидал в воду камешки. Большое кольцо моей охраны не давало никому ко мне подойти, поскольку я чувствовал себя не очень хорошо.

Я замахнулся, кинул в канал очередной камешек, и швейцарец подал мне сразу новый.

— Знаешь, я чувствую сейчас себя тем человеком, который срывает печати, выпуская в мир всадников Апокалипсиса, — вздохнул я, — сначала Чума, теперь Война, остались только Голод и Смерть.

Швейцарец от моих слов пошатнулся и стал креститься, я видел, как сильно он испугался сказанного.

— Секретничаете опять без меня? — к нам подошёл Сергио, встав за моей спиной.

— Ты рассказал ему? — я покосился на Бернарда, который сразу покраснел.

— Если ты про чуму в Милане, то я сам это понял, а Бернард лишь нехотя подтвердил, — пожал плечами граф, — так что для меня это не секрет, хотя я понимаю, почему ты мне не сказал об этом напрямую.

— Иньиго только что мне сказал, что следом за Чумой, выпустил в мир ещё и Войну, — вздохнул швейцарец, — и он сильно переживает за то, что может случайно или специально выпустить ещё Голод со Смертью.