Дмитрий Раевский – Две странницы. Девы Луны (страница 9)
Когда Пьер узнал о затее с сеном и услышал, сколько ему заплатят, получив в подтверждение серьезности намерений рыжеволосой госпожи весьма убедительный задаток, глаза его загорелись, и он с охотой согласился сделать то, о чем его просят, заверив нанимательницу, что все будет исполнено точно.
Таким образом, план в целом выглядел готовым, оставалось дорисовать некоторые детали. Самым трудным оказалось убедить заупрямившегося Абросимова укрыться в лесу с детьми, а после спрятаться в телеге с сеном. Граф категорически возражал против того, чтобы Полина отправлялась на встречу с Арконадой, заявляя, что честь не позволяет ему прятаться, подобно крысе, в то время как его жена рискует своей жизнью. С трудом удалось уломать упрямца, убедив его, что главное состоит в спасении детей, что Арконада не станет встречаться ни с кем, кроме Полины, что иезуиты не позволят гулять в лесу никому, кроме Дмитрия Константиновича.
Граф пошел на попятную, но стал требовать, чтобы его жену сопровождал Филипп. Совместными усилиями удалось убедить Абросимова в неразумности и этой затеи. Человек Ворта мог быть хорошо известен иезуитам, они видели его, когда он сопровождал графа на прогулках. Если Филипп отправится вместе с Полиной, Арконада сразу поймет, что она во всем открылась мужу, и не станет вести никаких переговоров. Осипа же, почти не покидающего дом, никто из иезуитов не знал, вид старого слуги не должен встревожить их. Ко всему именно Филипп взял на себя едва ли ни самое сложное из задуманного ими, Осип с этим попросту не справился бы.
Их напряженный разговор продолжался и после ужина, до поздней ночи, наконец, они все же разошлись, решив, что им необходимо выспаться перед ждущим их испытанием. Но быстро уснуть удалось только Филиппу. Полина забылась лишь под утро, лежащий рядом с нею Абросимов так и не смог сомкнуть глаз.
Глава V
Нежданный гость
Панихиду по новопреставленному воину Алексею отслужили в Смоленске. Ближние храмы стояли в разорении. Возвращаясь в имение по расхлябанным весенним дорогам, Сашенька и Андрей Петрович почти не говорили. Разрушенный войною древний город производил тяжкое впечатление. Конечно, и здесь жизнь понемногу налаживалась, однако еще не скоро выгоревшие улицы обрастут новыми домами, а заросшие крапивой и ивановой травой пустыри долго еще будут напоминать о нашествии двунадесяти языков. Только могучие башни кремля упрямо стояли неколебимыми грозными часовыми, мол, многое мы вынесли и не пали, вынесем и нынешний разор.
Андрей Петрович нарушил молчание, лишь когда подъезжали к поместью.
– Я, Сашенька, думаю Никиту в столицу отправить. Хватит ему вольностей. Да и возрос он уже достаточно, чтобы достойное образование получить. Списался я тут кое с кем из наших – не все еще перемерли орлы екатерининские – хочу Никиту Андреевича в Лицей устроить.
Сашеньке, пребывавшей все последние дни в глубокой меланхолии, это решение отца показалось неожиданным. Хотя, если поразмыслить, определяться мальчику было уже пора.
– Не мал ли он еще, батюшка, для петербургской-то выучки?
– В самый раз. За зиму зело в науках поднаторел. В Городце-то тетенькин зять Пыльев Иван Игнатьевич, ты должна его помнить, уже профессор московский, ну вот, с Никитой занимался и весьма лестно его аттестует. Математика, география… С языками иностранными аз, грешный, его муштровал. История тож. Тетенька не всю библиотеку мужнину распродала – подспорье немалое. Так что, полагаю, вполне достоин наш Никита взыскать премудростей лицейских. Да и не один он в столицу отправится. С тобою.
– Со мной?! – тут уж Сашеньке довелось удивиться по-настоящему.
– Да-с, и не смейте мне, государыня Александра Андреевна, перечить. Живем бок о бок, а поговорить серьезно недосуг. Вот и дорогу всю молчком.
– Что это вы, батюшка? В имении забот невпроворот, только обживаться начали. Да и вы не молоды. Извините, что на это указываю, но ведь так и есть. И на какие такие средства вознамерились вы снарядить нашу экспедицию в Петербург? С хлеба на квас перебиваемся.
– Знаю. И что хлеб столичный весьма недешев, лучше тебя, дуры, понимаю. Потому еще в Городце с теткой твое Марией беседу имел, а третьего дня бумаги получил.
– О чем это вы?
– Говорю, так слушай. А то опять изругаю, а сего не желаю, ибо грех это. Покойная твоя матушка и тетка унаследовали в свое время шкатулку с драгоценностями – дар императрицы покойной деду их, как говорится, за заслуги перед Отечеством. Дар этот неделим, и по смерти матери твоей остался у Марии. Дочь ее, как тебе известно, умерла бездетной. Более наследников тетушка не имеет. Так что теперь ларец этот будет положен под хороший процент в банк. Уже, собственно, положен.
– И предполагается, что на эти средства мы будем существовать в Санкт-Петербурге?
– Вот именно.
– Но я не хочу уезжать из Красновидова! – Сашенька сгоряча привстала и тут же пребольно ударилась о потолок кареты, шлепнувшись на сидение со слезами досады на глазах, она снова упрямо воскликнула: – Не хочу!
– Знать мало стукнулась, – язвительно проворчал Андрей Петрович.
– Я, батюшка, уже не дитя малое, – не замечая отцовского сарказма, продолжала Александра. – Уж и под венцом стояла и вдовой сделалась, сын у меня, коли запамятовали. Негоже меня, как куклу, с места на место без спросу переставлять.
Бригадир тоже начал закипать.
– Отчего же без спросу? Вот, спрашиваю. Только, ежели ты такова, то и спрос с тебя другой. Своим умом, говоришь, крепка сделалась? Так изволь, сделай милость, открой глазоньки и посмотри внимательно да не за спину и не под ноги, а вперед. Спрятаться решила? Думаешь, не вижу? Ты ведь Неживина по рождению. А Неживины никогда ни от кого не бегали. И от себя не бегали! Помещицей надумала заделаться? Это в двадцать-то лет! Ты еще в монашки постригись!
– Мне, батюшка, девятнадцать.
– Лучше твоего знаю. Не смей отца перебивать!
С минуту они молчали, каждый старался укротить свой горячий норов. Первой заговорила дочь.
– Извините мою резкость и непочтительность, батюшка, но я не понимаю, чем уж так плоха жизнь помещицы.
– И ты меня прости, коли есть за что. А жизнь сельская ничем не плоха. Всем она хороша… Это-то и худо. Почему сей парадокс? Вот почему: каждому овощу свое время, или, как сказано в Писании: «Время разбрасывать камни и время собирать каменья». Я счастливой тебя хочу видеть. Ведаешь ведь, в чем счастье молодости.
Сашенька молчала, глядя в окно, на проплывавшие мимо унылые заросли придорожной ольхи, которые все никак не кончались.
– Ведомо тебе? Ответь. Пересиль себя и ответь.
Ольшаник кончился, карета стала забирать в гору, мелькнула синь реки, дальний высокий бор… Сашенька повернула к отцу побледневшее лицо:
– Вы, вы… Прошу… Вы делаете мне больно.
Бригадир вдруг быстро закрыл глаза руками и тихо по-стариковски всхлипнул.
– Батюшка!
– Я ничего. Я сейчас.
Сделав над собою усилие, Неживин опустил еще чуть дрожащие руки на колени. Экипаж подъезжал к поместью.
– Вот и прибыли, – промолвил Андрей Петрович, крепко ухватил дочь за плечо и быстро поцеловал ее в щеку.
– Прости меня, дочка, дурака старого. Только ты оттаешь. Верю, что оттаешь.
Не дожидаясь, пока повозка остановится, бригадир распахнул дверцу, соскочил на землю и, задорно подпрыгивая, поспешил к амбару, откуда доносился дробный стук топоров.
У Сашеньки от тряски и душевных переживаний разболелась голова. Она прошла к себе, долго сидела, уставив взор в свежеструганные доски стены. В капельке смолы отчаянно билась прилипшая мошка. Через некоторое время ей удалось освободиться, и она неслышно взвилась к приотворенному окну в светлый вечер.
После поездки с отцом в Смоленск в сердце Сашеньки поселилось беспокойство. Она продолжала обычные хлопоты по хозяйству, вечерами играла с сыном, сплетничала с Анфисой, бывшей в курсе всех новостей, что разносила сарафанная почта, даже пару раз проэкзаменовала Никиту по латыни и французскому. Однако смутная тревога не покидала ее, пока не оформилась в виде простой истины: ей стало скучно в родном имении.
С домашними делами Анфиса и Прасковья справлялись не хуже нее, на стройке заправляли Андрей Петрович и Прохор. Что уж о полевых работах говорить… Жизнь в усадьбе, еще недавно казавшаяся ей исполненной великого смысла и единственной возможной, обернулась рутиной, выглядела блажью глупой барыни. Пройдет весна, потом лето, зима… Снова весна… Все чаще вспоминала она Петербург, Москву… Что-то она не успела разглядеть, почувствовать во время своего столь недолгого пребывания в столицах. Жизнь в деревне, такая простая, незатейливая, спокойная, предсказуемо повторяющаяся из года в год… Здесь хорошо обитать на склоне лет, удалившись от столичной суеты. Сашенька ощутила, что ей отчего-то не хватает праздничного блеска. Многое пережив и поняв за прошедший год, она, конечно, научилась различать за деревьями лес, за блеском – не всегда золото. И все же…
Может быть, в столице жизнь даст ей еще один шанс, расколдует застывшее сердце, которое живо и алчет, увы, отнюдь не провинциальных пасторалей. Было еще одно, наверное, самое важное. Сашенька понимала, что потеряла часть себя. И не в избе под Вязьмой, не в разоренном имении, не в лесной глуши. Эта потеря произошла раньше, в Петербурге, после первой измены Алексея. Сейчас вторая половина Сашеньки где-то там, на Обводном, горько плачет, ждет, когда хозяйка отыщет ее, примет, согреет…