Дмитрий Раевский – Две странницы. Девы Луны (страница 4)
Бывает, что в лютую зиму мороз пробирает до дна озера. И тогда в воде, превратившейся в ледяную толщу, умирает, выстужается все живое. Ни рыбешек, ни жучков-червячков не остается. Весной, понятно, лед истаивает, и потихоньку жизнь возвращается. Нет-нет, да и плеснет вдруг плотвичка, пробежит по глади водомерка… Но это уже другая жизнь.
Так вот и выморозила Сашенька свою первую любовь, возвращаясь метельным октябрем из Вязьмы в маленькое Гайново, туда, где ее любили и ждали. Оставила за плечами любовь и предательство, завершая бег, замыкая круг.
Она поминала мужа в молитвах, желала здравия и побед. Однако же, желая всего этого искренне и с чистым сердцем, она не испытывала ни малейшего волнения, душевной причастности, того, что можно назвать радостным теплом. Эти ощущения обходили ее стороной, когда перед ее глазами возникал образ Селиверстова.
Он, герой, храбрый и мужественный воин, стал теперь посторонним человеком.
В апреле из смоленской почтовой конторы в Красновидово доставили письмо. Адресовано оно было Александре Селиверстовой, отправителем значился Владимир Николаевич Ворт. Он сообщал о гибели полковника Селиверстова. Ворта Сашенька хорошо помнила по Петербургу, даже пыталась протежировать ему в его ухаживаниях за Натали Нелидовой, своей знакомой по пансиону. Владимир был дружен с Селиверстовыми и теперь счел своим долгом и так далее. Алексей Кириллович был убит картечью во время контратаки французов в деле при Нюбурге. Сам Ворт при том не присутствовал, но уверен, что его друг принял смерть достойно, как подобает офицеру и христианину. Погребен Селиверстов у местной церкви вмести с другими павшими за Веру, Царя и Отчество русскими воинами. Место это Ворту известно. Затем следовали соответствующие соболезнования, корреспондент брал на себя смелость предложить вдове полковника возможную и посильную помощь, буде в оной возникнет необходимость… Память о друге… Искренняя благожелательность… Христианский долг… Подпись.
Сашенька долго смотрела в окно. Пушистая верба чуть покачивала ветками, усеянными желтыми нежными цветами, похожими на заячьи хвостики. Зеленая лужайка перед домом. На ней неугомонный Никита рубится с деревенскими мальчишками в «чижа». Дети весело гомонят, солнце светит. В руке у Сашеньки замер листок бумаги. Серый, равнодушный. Мертвый. Смерть – жизнь. Смерть – жизнь. Сколько раз за последние полгода эта жутковатая загадка предлагалась ей к решению? Норовистая судьбинушка, держащая кулачки за спиной: «А ну, угадай, в какой руке?» Судьба… Есть ли она? Или это просто цепь причин и следствий, связующая нас с рождения до могилы? Как все это тогда пошло и скучно!
Вот. У нее убили мужа. И что? Ничего. Он не угадал, в какой руке жизнь. Так же раньше или позже не угадаем и все мы. Можно плакать. Можно вот так смотреть в окно, можно верить в Божественный промысел и в смерть как в дар избавляющий. А вот жить нужно. Нужно жить. Тяжело, но нужно. Жизнь не игра, не цепь связующая, а Божий дар, что бы там ни твердили все эти философы вкупе с энциклопедистами.
Сашенька отмахнулась от этой никчемной зауми и еще раз перечла письмо Ворта. Ей вдруг открылось то, о чем она не задумывалась раньше: Владимир искренне любил ее мужа, был ему настоящим другом. Селиверстова многие любили. И крестьяне, и партизаны, и солдаты… Наверняка многие стояли над его могилой, поминали добром… Отчего же она, жена, не может? Сашенька мучительно вслушивалась, пытаясь уловить хоть искорку тепла в своей душе, хоть отзвук былого, хоть стон… Ничего. Только чириканье воробьев под стрехой, да ровный стук сердца.
– Что ж… Остается, значит, только помнить и быть достойной памяти. Господи, хоть заплакать помоги!
– Ма?
Сашенька обернулась. Перевалившись через порог, к ней весело полз Селиверстов-младший. Был он в одной рубашке, в ручонке крепко зажимал алую ленточку, еще недавно украшавшую белесые кудряшки Анфисиной Вареньки. Сашенька подхватила сына на руки, расцеловала, прижала к груди. Сразу сделалось тепло и уютно.
– Ма! – довольный своим геройством и отважным походом из детской Александр требовал продолжения игры.
Сашенька усадила его на колени лицом к себе, зачем-то зажмурилась и сказала ровным голосом:
– Твой батюшка умер, Александр.
Она боялась открыть глаза. Странно. Она боялась смотреть на сына. «Господи, помоги! Темно-то как!»
– Ма!
Теплая детская ладошка гладит Сашеньку по щеке, по ресницам, по векам… И тут она начинает плакать, раздирает, распахивает давящую тьму, ее пока еще не видящий взор принимает свет Божьего мира. Сквозь слезы она ловит на себе взгляд сына. На мгновение показалось, что смотрит на нее Алексей. Живой. И улыбка у него светлая…
Глава III
Возвращение
Уже неделю жила Полина в Генте. Поначалу этот город, весь одетый в камень, но сохранявший своеобразный фламандский уют, очаровал ее. Узкие улочки, перерезаемые каналами, закованные в гранит берега Шельды, величественность собора Святого Бовы с алтарем, расписанным Ван Эйком, терпкое, дурманящее пиво, покой и размеренность жизни, рождаемые довольством горожан – все это нравилось ей, все было в новинку. Местный быт разительно отличался от роскоши европейских столиц, надменной холодности Петербурга, бестолковой суетности Москвы. Но Полине достаточно быстро наскучили прелести Гента, которыми она наслаждалась первые дни. Все больше ею овладевало беспокойство, вызванное бездействием и пассивным ожиданием, к которым она не была приучена.
Абросимову и его детям грозит опасность, теперь в этом не было никакого сомнения, Полина же проводит время в неспешных прогулках и в вечернем чтении французских романов, купленных в книжной лавке, располагавшейся напротив бургомистрата. От Гольдмана никаких известий не поступало. Деятельная натура Полины требовала предпринять хоть что-нибудь. Она готова уже была забыть об обещании банкира, оставить этот город и, положившись на удачу, броситься разыскивать мужа по европейским городам и весям. Пока холодный рассудок обуздывал ее неразумный порыв, но долго так продолжаться не могло. Она прекрасно понимала это.
Записка от Гольдмана пришла на восьмой день. Банкир сообщал, что доверенный Абросимова только что был у него. Он привез с собой письмо от графа, забрал пришедшую на имя их сиятельства почту и попросил выдать ему изрядную сумму в золотых франках. Гольдман, лично принимавший гостя, сказал, что потребуется некоторое время, чтобы приготовить деньги, просил человека графа прийти ровно в два, к этому сроку все должно быть готово. Банкир предлагал Полине ожидать интересующее ее лицо в экипаже у дверей конторы. Чтобы не произошло какой-нибудь ошибки, Гольдман сам проводит гостя на улицу, открыв перед ним дверь. Полина в волнении прочла это послание и начала немедленно собираться в дорогу. До означенного в записке времени оставалось чуть более часа.
Ей без труда удалось нанять кучера для ее собственного экипажа, стоявшего, как и лошади, в конюшне гостиницы. Один из молодых конюхов, услышав, какие деньги предлагает молодая постоялица, согласился везти ее хоть на край света. Через полчаса Полина была уже у банка. Она велела вознице остановить карету чуть наискосок от дверей конторы и, отдернув шторку на окне, внимательно наблюдала за всеми входящими и выходящими.
Ровно в два молодой человек высокого роста в черном дорожном плаще легко взбежал по ступенькам крыльца и скрылся за дверью. В руках у него был саквояж, весьма похожий на тот, что покоился сейчас на коленях у Полины. Она подумала, что увидела, наконец, того, кто ей нужен. Предчувствие не обмануло ее. Минут через двадцать тот же мужчина вышел из конторы в сопровождении Гольдмана. Коротко попрощавшись с банкиром, он вскочил на козлы легкого двухколесного экипажа, стоявшего неподалеку и тронулся в путь. Полина сделала знак вознице, которому заранее сообщила, что следует делать, и он двинулся следом за пролеткой, стараясь держаться от нее на некотором отдалении, дабы не навлечь подозрений. Колеса мерно стучали по брусчатой мостовой.
Полина не ведала, что через несколько минут в контору вошел еще один человек. Отозвав в сторону Йохана, он с напряженным вниманием выслушал то, что прошептал ему на ухо молодой клерк, потом вышел из банка, скрылся в карете, немедленно тронувшейся в том же направлении, что и человек Абросимова, за которым следила Полина.
Дорога от Гента до Брюсселя, а от него до Намура была весьма оживленной. И навстречу Полине, и в том же направлении, в котором ехала она, двигались кареты, крестьянские телеги, скакали одинокие всадники. Это позволяло, оставаясь незамеченной, вести слежку за незнакомцем, который должен был привести ее к Абросимову. Столь же оживленно было и на постоялых дворах, где останавливался молодой человек, чтобы дать роздых лошадям и подкрепиться самому. Мелькание лиц, суета придорожных гостиниц – все это позволяло наблюдать за ним, не опасаясь разоблачения. Молодой возница, заразившийся охотничьим азартом своей нанимательницы, активно помогал ей, не спуская глаз с незнакомца в черном в те минуты, когда Полина вынуждена была на время прекращать наблюдение.
Правда, после Намура тракт заметно опустел и приходилось, соблюдая осторожность, держаться в отдалении от посланца графа, рискуя потерять его, если он повернет, скрывшись за вершиной холма, на одну из боковых дорог. К счастью, этого не произошло. Не доезжая до Бастона, человек Абросимова поворотил на узкую дорогу, ведущую через лес, и вскоре въехал в прилепившуюся к скалам деревню. С холма, на котором Полина велела вознице остановиться, было хорошо видно, что дорога, упираясь в эти скалы, заканчивается тупиком. Стало ясно, что незнакомец добрался до конечного пункта своего следования и остановился где-то в этой деревне.