Дмитрий Раевский – Две странницы. Девы Луны (страница 3)
– Но… Граф… Ведь с ним могло… Он жив?
– В этом нет никаких сомнений. Больше месяца назад прибыл новый поверенный графа, мы его прежде не видели, и привез очередное письмо их сиятельства с просьбой выдать курьеру часть переведенных в нашу контору денег.
– Но его могли заставить написать это письмо!
– К моему прискорбию, мадам, я не всеведущ. Но хочу успокоить вас. У меня, правда, нет надежных доказательств, однако не думаю, что ваш супруг находится в руках злодеев. И человек, приезжавший к нам, выглядел отнюдь не как похититель. Кроме того, сам тон письма, то, как оно написано… Поверьте, тот род деятельности, которому я себя посвятил, требует осмотрительности, осторожности, даже, как вы понимаете, подозрительности… Нет, не думаю, что граф находится в неволе.
– Вы знаете, где он?
– К сожалению, нет. Граф с детьми покинул эти места. Вот все, что мне известно.
– Таким образом, вы не в силах помочь мне? Что ж, благодарю за этот разговор, я обязательно сообщу о нем господину Кнунянцу.
Полина поднялась, делая вид, что собирается уйти. Глаза Гольдмана забегали, он стремительно вскочил, стараясь остановить свою гостью.
– Постойте, постойте! – зачастил он. Боюсь, вы неверно поняли меня и неверно передадите наш разговор уважаемому господину Кнунянцу. Мы не хотим, чтобы это недоразумение хоть как-то осложнило наши отношения.
– Вы можете что-то предложить?
– Думаю, что да. Помните, я говорил о человеке, который приезжал от графа чуть больше месяца назад? Он, мне кажется, должен скоро появиться снова. На имя графа переведена крупная сумма, и пришло письмо из Санкт-Петербурга. Давайте сделаем так: вы остановитесь в одной из гостиниц, сообщите мне, где я смогу вас найти. Когда появится поверенный графа, я немедленно дам вам знать, а дальше… Что делать дальше, решайте сами. Вы согласны?
– Согласна, – кивнула Полина и направилась к выходу.
Глава II
Красновидово
Весна в 1813 году пришла в Красновидово незаметно. Еще совсем недавно повсюду были сугробы, толстые сосульки свисали с крыш, и вот зима ушла. Отступила в лесные овраги, затаилась в темных ельниках пластами ноздреватого синего наста. Но и там ее доставали горячие лучи солнца. На припеках кое-где уже показалась земля, сквозь жухлую прошлогоднюю траву, особенно на суглинках, смело проглядывали пушистые желтые пуговки мать-и-мачехи. Оттаявшие откосы все ярче и веселее зеленели, первоцветы радовали уставших от суровой земли людей.
У обитателей поместья, как и у крестьян окрестных деревень, хлопот было невпроворот. Военное лихолетье, пронесшееся над этими местами прошлым летом и осенью, оставило за собою разоренные подворья, пятна пожарищ, белые кресты на свежих могилах. Но выжившим полагалось жить, значит, работать. Едва отогнали французов, как из лесов на свои брошенные впопыхах места вернулись крестьяне. Вернулись и без лишних слов и слез деловито принялись восстанавливать, отстраивать, подновлять, выправлять свой потревоженный войной мир.
Стучали топоры, пели пилы, мычали, блеяли, гавкали четвероногие новоселы, спасенные заботливыми хозяевами среди топей и снегов Лядского болота. Вот уже первые дымы из-под заново наведенных крыш ладно подпирают синее весеннее небо. И пахнет на оживших улицах не пожарами, а свежим хлебом. Пусть пополам с мякиной, с сосновой затолочью, но все-таки хлебом. И под сев сберегли зерно, хоть и в обрез, но сберегли. Горстями мерянный, дыханием веянный, теперь по едокам честно распределенный ждет этот золотой запас своего часа. Оттает пашня, согреется землица, и уронят лучшие, проверенные сеятели эти зернышки в свежие, дышащие живым духом борозды, и начнет твориться чудо рождения жизни. И будет так вечно, покуда есть земля и есть руки при земле этой.
Имение Неживиных тоже ожило. Вычистили, починили дом. Не весь пока, но жить стало можно. Старый бригадир с утра до вечера пребывал в деятельной суете, на первый взгляд, даже чрезмерной. На это ему постоянно указывала Прасковья. Людвиг Карлович, почти оправившийся от прошлогодней хвори, также совершил несколько попыток воззвать к рассудительности Неживина-старшего. Мол, негоже и не полезно в таких летах быть столь расточительным по отношению к своим увядающим силам. Мужики, дескать, сами прекрасно справятся с делами, которые им свойственны и естественны для их положения. Бригадир лишь махал рукой.
Однажды гневливая Прасковья явилась перед Людвигом Карловичем и потребовала немедленно бежать с нею, дабы спасти ополоумевшего барина. Дело было вот в чем. Бригадир, усмотрев некий изъян в работе плотников, подрубавших нижние венцы у флигеля, в горячности вызвался самолично накатить бревно нового венца. Узревшая сей трудовой порыв Прасковья, не решившись сама урезонивать хозяина, вызвала на помощь немца, с которым теперь существовала заодно. Кое-кто из слуг даже врал, будто слышал, как нянька с немцем пели за сеновалом дуэтом, и Прасковья называла учителя милым и Карлычем. Но не стоит обсуждать досужие сплетни, лучше вернуться к рассказу о том, как этот дуэт отнимал у бригадира топор, что видели многие.
Понятно, что топор они у старого вояки не отняли. Шуганул этих штафирок Неживин, наговорив в запальчивости много чего. Не хватает отваги изложить его монолог дословно, но краткое резюме его убедительной речи привести можно. Что для немца смерть, то для русского добро. Что-то в этом роде. Эта, в общем-то, достаточно банальная мысль, но озвученная в довольно решительных выражениях, заставила учителя и Прасковью бесславно ретироваться. Окрыленный своею викторией Неживин пустил вслед улепетывающему неприятелю бессмертное суворовское: «В отступлениях смел!», после чего вернулся к наставлениям по плотницкой части.
Упрямая Прасковья тем же вечером упала в ноженьки к Сашеньке, но та ей посоветовала отца не беспокоить, ибо он не дитя малое, а хозяин имению. Да и от своих хлопот делается весьма жизнерадостным и более здоровым, чем от сидения над книгами и письмами.
Конечно, Александра Андреевна Селиверстова приглядывала за отцом, умея, когда надо, умерить его чересчур разгоревшееся рвение, но делала это куда деликатнее и разумнее, нежели Прасковья. По правде говоря, основные заботы по обустройству жизни в поместье лежали на ней. И Сашенька обнаружила недюжинные способности на этом поприще. Разумеется, в практических делах ей очень помогал Прохор, муж Анфисы, несмотря на молодой возраст, сделавшийся старостой, мужик хваткий, смекалистый и обстоятельный. Но Сашенька и сама умела находить общий язык с крестьянами, решать неизбежные споры, намечать необходимые дела.
В имение наезжали торговцы хлебом, ломили цену. Скудные семейные запасы развернуться не позволяли, и, хоть Сашенька торговалась отчаянно, но денег не хватало. Пришлось уступить перекупщикам, продав часть барского леса на корню.
Сын Александр Алексеевич был поручен опеке красавицы Анфисы. Она снова была беременна, но ловко управлялась с заботами по дому, заменяя потихоньку стареющую Прасковью. Прохор ворчал, но понимал, что без Анфисы господам будет тяжелехонько. Да и сам он уходил затемно, возвращался за полночь, и то, что дочь их Варвара при барском углу растет вместе с братом молочным Алексашкой, его пока устраивало.
Дети уже вовсю ползали и даже пытались вставать на ноги. Девочка была побойчее и попроказливее, мальчик выглядел более робким, но жили в целом мирно, хотя иногда, как без этого, доходило до крика и слез. Анфиса без поблажек одергивала озорников. Сашенька не протестовала против домостроевских методов своей наперсницы, к сыну заявлялась урывками, обычно по вечерам. Укладывала спать. Пела или рассказывала ему, как взрослому, о прошедшем дне, о новостях, о делах.
Очень не хватало Маланьи. Ее твердости, опытности, строгой и взыскательной рассудительности. Но старуха теперь жила с сыном в Холщевино. Миша-молчун отстраивал новую избу, и бабка решила, что следует ему в сем деле помочь.
– Ты, Александра Андреевна, теперь большуха. Сама управишься, знаю. А нужна буду, свидимся.
На том они и расстались. Отбыл разыскивать свою матушку-попадью и велеречивый Варфоломей. Уехал отважный батюшка, тоже жалко. А Сенька все-таки, неугомонный, убежал на войну. Сашенька его удерживать не стала. Снарядили парня, бригадир Неживин выправил нужные бумаги, и отправился Сенька в действующую армию с проходящим обозом. Как раз санный путь еще был.
Мужа Александра вспоминала не часто. Не то, чтобы она совсем вычеркнула его из своей памяти, но… Когда вернулась она из Гайнова в Красновидово, состоялся у них разговор с отцом. Тот на два дня раньше приехал с остальными домочадцами из Городца, где они зимовали у родственников, волнуясь и моля Бога о спасении от супостата. Радость встречи, новости, печальные и радостные, обретение внука – все это, как показалось Сашеньке, не позволило Андрею Петровичу внимательно отнестись к сообщению о том, что муж ее Алексей Кириллович живет теперь с другой женщиной. Бригадир лишь качал головой, повторяя: «Так-так». Потом, помолчав, сказал:
– Так, говоришь, хорошо воюет? Полковник уже?
– Полковник.
– Что ж, на то и война, чтоб воевать. А Бог рассудит.
На этом беседа и закончилась. Больше Сашенька о своем горе не заикалась. Порой она воскрешала в памяти последнюю их с мужем встречу, удивлялась, что так хорошо все запомнила. Но ни боли, ни тоски, ни обиды она почему-то уже не испытывала. Даже грусти не было. Как будто эти воспоминания сделались страницами некоей книги о других людях, не о ней, не об Алексее, а о чужих, до которых после прочтения нет никакого дела. Поставь на полку и живи дальше.