Дмитрий Пшеничников – Убить зверя (страница 1)

Дмитрий Пшеничников

Убить зверя

Убить зверя

Убить зверя в звере можно

Убить зверя в человеке нельзя

I

Не выдержав давления ветра, с хрустом и стоном, словно существо, уставшее жить в этом мире, сосна треснула на двухметровой высоте от земли и начала заваливаться, попутно ломая ветки и стволы соседних деревьев. Напрягая последние силы, волк выскочил из-под падающих деревянных обломков на опушку леса. Роскошный серо-белый воротник потускнел, умные жёлтые глаза провалились. Даже через мех были видны рёбра и выпирающий таз. Задние ноги подгибались от нехватки сил, распухшие сосцы болтались обвисшей тряпкой. Волчата умирали. Им тоже не хватало пищи.

Уже три месяца мороз стоял под сорок, а месяц назад к морозу прибавился еще и ветер, добивая всё живое в лесу. Волчья стая покинула место своего обитания в поисках пищи, оставив волчицу одну с появившимся не ко времени потомством. Волчица была молодая, но течка началась раньше, чем у остальных волчиц… намного раньше.

Волчица знала куда шла. Через поле стояла деревня, некогда довольно большая, с орденоносным колхозом, полями, хлебом, коровами, лошадьми и прочей мелкой живностью, даже павлинов пытались разводить. Но пришло время, с которым ушло всё хорошее и пришло всё наиболее мерзкое, собранное со всего света. Эффективные менеджеры быстро сначала присвоили себе всё, что плохо лежало, а потом всё продали. И от большого колхоза остались две улицы с выбитыми окнами и одна с новопостроенными дачами.

На самом отшибе старой деревни жила в своё время бабка Василина, дом пятистенок достался ей от родителей. Отец погиб в гражданскую, мать убили колчаковцы, а Василину изнасиловали, вытащив за волосы на крыльцо. Колчаковский отпрыск не дожил и до четырех лет, заболел неизвестной болезнью, докторов в деревне не было, а знахарки не хотели иметь дело с опозоренной у всех на глазах Василиной. Тем не менее в доме и огороде у нее всегда был порядок и чистота, только показать его было некому.

В период войны отечественной деревня опустела мужиками, зато пополнилась сиротами, своими и пришлыми. Так появилась у тетки Василины приёмная дочь, почти грудничок. Даже тяжелые годы войны не сблизили деревенских баб с Василиной. Вроде и в поле работали вместе. И по вечерам песни вместе пели, но оставалась она одна одинока. Со временем это отношение обросло разными домыслами и сплетнями, и жила бабка Василина не только на отшибе деревни, но и на отшибе человеческом.

Приёмную дочь Надежду деревенские не гнали от себя, но и близко с ней тоже старались не общаться. После смерти Василины Надежда осталась в просторном доме одна, без мужика. По правде сказать, мужиков у нее было много и часто, но всё больше по пьяной лавочке. К концу 90-х ее уволили из столовой за постоянное нетрезвое состояние. Да и столовой то это уже трудно было назвать, буфет-гадюшник при разваливающимся производстве.

Дом приходил в запустение, огород давно не видел человеческой заботы – бодыли да крапива. Без ухода некогда зажиточная изба превратилась в развалюху, просела на один край, крыша покрылась мхом. А окна сажей. Берёза возле дома, и та засохла, как будто не выдержала гибели своего соседа. Ну а как было не умиреть. Когда от печки осталось одно название. По всему перекосившемуся полу грязь, блевотина, бутылки да сломанные стулья. Мухи и те брезговали садиться на грязные тряпки, некогда бывшие занавесками. Матрац, лежавшей на продавленной кровати, был еще в худшем состоянии. В этом месте не было надежды на жизнь. В этом месте Надежда явила на свет жизнь новую… Как выплюнула, с глубокого похмелья на этот ужасный матрац к следам вина, остатков пищи и человеческим испражнениям добавились следы сначала околоплодных вод, а потом и плода с последом. Похмелившись, новоявленная мамаша уснула тут же, инстинктивно прижав к себе ребёнка.

Непонятно как, но до трех лет ребёнок дожил. Именно ребенок, так как мать часто забывала кто у нее – мальчик или девочка, а имя не помнила совсем и каждый раз называла его так, как приходило на ум.

Однажды за очередной попойкой ребенок (а это была всё-таки девочка) зашлась неудержимым криком – не ела уже третий день.

– Заткни пасть своему выблядку, а то я сам ему эту пасть заткну, – еле ворочая языком произнес новый ухажёр.

Мамаша, не оборачиваясь. Одним рывком сдёрнула зассатый матрац на пол вместе с ребёнком, потеряв равновесие, Надежда упала с табуретки прямо на маленького человечка и сломала своей пьяной тушей ему обе ноги. Девочка закричала еще сильнее. Тогда грязный сапог собутыльника с силой врезался в детское лицо, сломав челюсть. Ребёнок затих, потеряв сознание. Влюблённые, удовлетворившись тишиной, допили поллитру и ушли на поиски добавки. Мамаша так и не узнала, что стало причиной инвалидности ее ребёнка, да она никогда и не задумывалась об этом. Не разговаривает, значит умственно отсталая, не ходит – ДЦП или другая напасть. Вопреки всему девочка не умерла, а во время постоянных запоев и отсутствия мамаши, она сползала с кровати, искала на полу то, чем можно поживиться. Когда крошки на полу заканчивались, ребенок догадался трясти стол до тех пор, пока оттуда не свалится что-нибудь съестное.

В этот раз отсутствие родителя затянулось надолго. Возможно мороз и ветер был этому причиной, а возможно… Девочка уже не хотела есть, силы и чувства покинули ее окончательно. В этот момент в дверь начали стучаться. Нет, не стучаться, скрестись.

II

Волчица знала куда шла, она понимала, что сможет найти у человеческого жилища пищу, нюх не подводил ее никогда. Проламывая наст на взгорьях и утопая в снегу во впадинах поля, волчица всё-таки добралась до первой избы, никаких построек для живности. Никаких кладовых она не обнаружила, даже тропинки вокруг дома не было видно. Зверь уже было отправился дальше, но вдруг услышал сдавленный стон где-то за дверью. Угрозы он не представлял, но намекал на что-то тёплое и живое. Решив попытать счастье, волчица начала скрести дверь – безрезультатно. Тогда она вцепилась зубами в остаток обшивки двери и. что есть силы. Начала рвать на себя, дверь открылась довольно легко. В нос зверю ударил резкий запах спиртного, перегара и человеческих испражнений, она безошибочно определила источник живого мяса. Подойдя к кровати, волк обнаружил то, что искал, слюни свисали с губ густой пеной в предвкушении сытости. И тут звериные глаза встретились с человеческими. Выражение человеческих глаз, как и ее собственных выражали невыносимый голод. Но ни это задержало хищника. Человеческие глаза источали бесконечную боль и безграничную надежду одновременно.

Человеческий детёныш промычал что-то нечленораздельно и как-то ловко обнял руками волчью шею, уткнулся обезображенным лицом в волчий воротник и заплакал. Волчица простояла, не шевелясь минуты 3-4, глядя невидящими глазами куда-то в угол, наверное, в волчьей голове происходила огромная работа. Волчица пододвинула задние лапы вплотную к кровати, а грудь опустила до земли, ребёнок-инвалид перевалился волчице на спину. Волчица была так слаба, что с огромным трудом поднялась на прямые ноги и направилась к выходу.

III

В советское время деревня. По большому счёту, не отличалась от многих других деревень средней части Восточной и Западной Сибири. «Градообразующим» предприятием являлся колхоз. Центр деревни представлял собой площадь по периметру которой располагались сельсовет, клуб, за которым была роща с подобием аллеи и памятником «Вечная слава героям 1941-1945 гг.». На противоположной стороне располагалось здание Сельпо и Служба Быта. Рядом с ним стояло единственное двухэтажное жилое здание, где жил весь цвет деревенской знати: председатель Сельсовета, директор Сельпо, начальник котельной и их секретарши. Площадь, окруженная этими постройками, считалась культурным центром всей деревни, куда сходились все бабки обсудить сплетни и перемолоть косточки отсутствующих. Зимой здесь устраивали проводы Русской Зимы, летом проводили сельские собрания, весной праздновали майские праздники, а осенью октябрьские. Сценарии друг от друга особо не отличались, но людям было весело и хорошо вместе. Молодёжь облюбовала рощу, там потихоньку курили, выпивали, любили друг друга, дрались и справляли малую нужду. За рощей или в роще стояла котельная – выкидыш цивилизации, от которой по улице, портив весь деревенский вид, тянулись две трубы, сначала к дому элиты, а потом к клубу и к Сельпо.

Колхоз находился на отшибе поселения со своими коровниками и механизированными цехами. В конце 80-х колхоз начал строить новую улицу с кирпичными двухквартирными домами для передовиков производства, для этого от котельной протянули еще две трубы, теперь через всю деревню к предполагаемым жилищам передовиков. Успели заселить всего лишь один дом, а остальные так остались недостроенными. На некоторых успели поставить стропила. И они, как рёбра выброшенных на берег китов, скрипели на ветру, наводя ужас на ударившихся в веру деревенских жителей, остальные остались и без этого. Они, как люди, плакали солевыми слезами на своей кирпичной кладке и тяжело вздыхали, от чего у многих по стенам пошли косые трещины, коловшие кирпич пополам.