Дмитрий Правдин – Записки городского хирурга (страница 4)
– Что случилось? – подбежал анестезиолог Валера.
– Да вот пьяный с девятого этажа выпрыгнул! Кататравма, АД – 60 на 40! – начал докладывать работник «неотложки».
– Ясно! – коротко бросил Валера. – Разденьте его и укладывайте на свободный стол. Я вызову свободного реаниматолога, шокового хирурга и лаборантов.
– Шоковый хирург давно уже здесь! – обозначился знакомый мне хирург Павел.
– Да господи, ну поможет мне кто-нибудь раздеть его? – разозлилась Валя, вызывающе поглядывая на врачей «Скорой». – Ну, чего стоите? Помогайте! Мне ж одной не справиться! В нем веса больше центнера!
– Кто – мы? – недоуменно переглянулись «скорики». – Вообще-то это не входит в наши непосредственные обязанности. Мы должны его только вам доставить. А дальше, будьте любезны, сами справляйтесь!
– И вот так и будете стоять и смотреть, как хрупкая особа этого окровавленного кашалота ворочает, надрывая девичий пуп? – искренне удивился Павел, помогая медсестре стянуть с пострадавшего заляпанную грязью и кровью рубашку. – Какие же вы джентльмены после этого?
– Да нет, мы что! Конечно, мы с радостью поможем! Тем более что он на нашей именной каталке лежит, а нам ее надлежит забрать.
– На, тогда хватай ножницы и срезай с него одежду. Прямо поперек режь!
– А у вас, ненароком, перчатки одноразовые есть?
– Свои иметь надо! На, держи, у меня тут лишние, как раз специально для вас завалялись!
Работа пошла веселей. Через пару минут окровавленная одежда устрашающей кучей валялась на цементном полу. Все медики, кто не был занят в операции, дружно навалились и, кряхтя, перекинули любителя свободного падения на соседний операционный стол. Причем «скорики» как были в своей синей рабочей одежде и уличной обуви, без масок и колпачков, так в ней и оставались до конца действа.
– Нина Ивановна, что это было? – кивнул я в сторону удаляющихся врачей «Скорой».
– Что? – скрипя зубами, недовольно посмотрела на меня операционная сестра. Она еще не пришла в себя от истории с пауком и едкого замечания заведующего. – Что хотите? Вы давайте не стойте столбом, а зашивайте уже рану!
– Я рану зашиваю, причем, заметьте, не языком. И разговаривать абсолютно не мешает. Мне непонятно, почему в операционную совершено никем не останавливаемые безнаказанно врываются чужие люди с улицы? В нечистых, мягко сказать, телогрейках и валенках! Мы же здесь хирургируем, однако! А где медицинские каноны? Где стерильность? Как же хваленая асептика и антисептика?
– Коллега, хватит дискутировать, – тихонько шепнул мне на ухо анестезиолог. – Тут так принято, и, похоже, так будет и дальше: плетью обуха не перешибешь. Больной уже просыпается.
Я замолчал, продолжив операцию. В голову лезли всякие мысли, в основном нехорошие.
– Всем спасибо! До новых встреч! – ознаменовал я наложение последнего шва.
– И вам спасибо, – буркнула операционная медсестра. – Доктор, вы откуда к нам такой грамотный приехали?
– С Дальнего Востока.
– У вас там что, как-то не так? По-другому все происходит?
– Боже вас упаси! Дальше красной черты (обозначает стерильную зону в операционной. –
– Понаехали тут! – кто-то сквозь зубы, по-змеиному, прошипел мне в спину. – С Дальнего Востока он! Смотрите, какой правильный тут нарисовался, вот и сидел бы там! Понаехали тут!
Я не стал оборачиваться, сделал вид, что не расслышал жалящим укусом пущенную в свой адрес реплику. Придет время, точки над «i» сами собой расставятся.
Вот так: дежурство едва только началось, а я уже второй раз слышу подобное замечание. Дальше, правда, их будет еще немало, и все чаще от одних и тех же недалеких, не блещущих умом персонажей.
И вот здесь мне захотелось совершить лирическое отступление по этому поводу. Немедленно, прямо сейчас!
Глава 2
Всего два слова содержит эта простая, казалось бы, фраза. А сколько злобы и ненависти в нее вложено, сколько она таит в себе негативных эмоций. За версту разит от нее неприкрытым цинизмом, спесивой надменностью, высокородным чванством и тупой кичливостью, попахивающей откровенным шовинизмом. Всего двенадцать букв составили гнусное предложение, но и их с лихвой хватает, чтоб попрать честь и достоинство оппонента. Тот, кто хоть раз получал кинжальный удар ниже пояса этим смердящим словосочетанием, тот поймет, как жалит «Понаехали тут!».
Прожив на Дальнем Востоке с пушковолосого детства и до посеребрившей виски зрелости, я НИ РАЗУ не слышал ни в свой, ни в чей-то другой адрес таких ужасных слов. Там никто ТАК не говорил! Наши бесстрашные предки когда-то прибыли осваивать необъятные просторы Сибири. Кто по своей, а кто по чужой воле ступил на далекую необжитую землю в конце XIX – начале ХХ в. Оттого мы, их прямые потомки, не являемся коренными жителями тех мест.
Мой дед по отцу родился на плоту во время сплава по Амуру в 1894 году, когда его родители переселялись на Дальний Восток из Симбирской губернии, поддавшись на пропаганду, призывавшую осваивать новые земли на краю Великой империи.
Никто не заявлял им: «Понаехали тут!», а наоборот, туземцы – орочоны, эвенки, эвены и остальные народы, испокон веков проживавшие в тех местах, – с распростертыми объятиями приняли переселенцев и помогли им в самые трудные первые годы выжить в таежных условиях необычайно сурового местного климата.
В смутное время Гражданской войны целые народы нашли прибежище, убегая от острой нужды на Восток. До сих пор потомки выходцев из Украины и Белоруссии бережно передают из поколения в поколение рассказы о своей исторической Родине. А сколько эвакуированных беженцев укрылось здесь в Великую Отечественную войну, их обогрели, приютили, спасли от голодной смерти в те дни. А сколько моих земляков полегло под Ленинградом, грудью встав на защиту колыбели трех революций? Вся земля вокруг усеяна костями дальневосточников, отстоявших честь и независимость нашей Родины.
Конечно, не одни дальневосточники выиграли ту войну, все народы Советского Союза поднялись на борьбу с агрессором. Был тогда единый народ – советский, который сломал хребет фашистскому зверю.
Поэтому вдвойне тяжело слышать «Понаехали тут» из уст учительницы литературы питерской школы, где стала учиться моя дочь. Она позиционирует себя коренной петербурженкой, а все остальные для нее – лимита. У дочери в классе 70 % учеников приезжие, и все – понаехали!
Я довольно беззлобно и интеллигентно побеседовал с той училкой: ригористка до мозга костей. Да, она родилась в Ленинграде, окончила здесь школу и университет, поэтому считает, что сей факт позволяет ей смотреть на приезжих из других регионов, мягко говоря, свысока. Но, расположив к себе и выведя ее на откровенный разговор, я выяснил, что папа ее пришел пешком из Новгородской области в обмотках, чтобы восстанавливать город Ленина после блокады. Заметьте, не с Петром Первым высадился дождливой майской ночью 1703 года на Заячий остров, а в 1946 году из голодной деревни отправился искать лучшей доли.
Безусловно, после прошедшей опустошительной войны далеко не сахар было поднимать из руин Ленинград заново, терпя нечеловеческие лишения. Остается только снять шляпу перед этими героическими людьми и поклониться им в пояс. Но вот некоторые потомки их того не заслуживают.
Кого же можно считать коренным петербуржцем? Прежде чем ответить на этот вопрос, придите в полдень, в любой удобный для вас день, лучше в субботу, в сердце старого Петербурга, на знаменитую Сенную площадь. Пройдитесь, неторопливо созерцая окрестности, по Сенному рынку, Московскому проспекту, сверните и прогуляйтесь по набережной канала Грибоедова, загляните в Юсуповский сад. Кого вы там встретите?
Здесь праздно шатающихся и занятых торговлей выходцев из Средней Азии попадается столько, что порой кажется, что каким-то непонятным образом очутился в Бухаре, в Самарканде или, на худой конец, в Душанбе, настолько много попадается их навстречу. Если повернуть обратно, по Садовой двинуть в сторону Невского, то только ровные улицы да живописные здания, яркие представители уникальной императорской архитектуры, подскажут, что мы все же на севере Европы. Хотя Апраксин двор, «Апрашка», стоящий на пути, из-за обилия беспечно снующих потомков хлопкоробов вновь заставит усомниться, что мы в центре Питера.
Они обтекают тебя бурлящим говорливым потоком, не замечая твоего присутствия, довольно громко болтают и смеются на родном непонятном гортанном языке, плюют тебе под ноги косточки от съеденных переспелых фруктов, бесцеремонно лузгают прямо на тротуар пузатые семечки подсолнечника. Озорной шаловливый ветер подхватывает летящую из обрамленных белыми, молодыми и крепкими зубами ртов шелуху и швыряет ее на фасады домов, большинство из которых являются шедеврами российского зодчества XIX, а то и XVIII века. И стоят понуро эти некогда величавые строения, созданные мастерами прошлых лет, петербуржцами по духу и времени, и принимают на себя плевки «петербуржцев» нынешних, которые и слово «Санкт-Петербург» толком не выговорят.
Все чаще в бурлящем среднеазиатском потоке мелькают молодые мамаши в хиджабах. Устало катят перед собой коляски с юными чадами, появившимися на свет в родильных домах города, чье название их родители с трудом произносят, с любопытством взирают на окрестности. Гуляют мамаши и думают, что раз родились их детки в славном Питере, то уж можно претендовать на российское гражданство. А если у отпрысков их появится на берегах Невы свое потомство, то петербуржцами можно называться на вполне законных основаниях. И устремляется в град Петров нескончаемый поток женщин в положении из ближнего зарубежья, чтоб разрешиться здесь от бремени и стать матерью маленького петербуржца.