Дмитрий Правдин – Без жалости (страница 2)

— Я считаю, что вы привыкли к роли жертвы, — ответил он честно, возможно, слишком честно. — Вам удобно, когда о вас заботятся. Вам нужно выйти из зоны комфорта.

Зона комфорта. Моя зона комфорта — это ад, господин Леруа. Моя зона комфорта — это больница, где мне меняют катетеры три раза в день. Где я не могу почесать нос, если он зачесался. Где я зависим от каждого глотка воды.

— Уходите, — сказал я.

— Что?

— Уходите. Вы свободны.

Господин Леруа вскочил, обиженный.— Вы совершаете ошибку, месье де ла Тур. Без дисциплины вы деградируете.

— Возможно, — согласился я. — Но я предпочитаю деградировать в тишине, чем слушать ваши лекции о силе духа.

Он вышел, хлопнув дверью. Хороший хлопок. Хотя бы немного эмоций.

Остался последний. Дрисс.

Магали вошла снова, на этот раз с выражением лица, которое можно было описать как смесь тревоги и любопытства.— Месье Филипп, следующий кандидат… он немного опоздал. И он… ну, вы сами увидите.

— Пусть войдет, — сказал я.

Дверь открылась, и в комнату вошел хаос.

Это был молодой человек, лет двадцати пяти-тридцати. Высокий, худощавый, одетый в дешевую спортивную куртку, джинсы с потертостями и кроссовки, которые видели лучшие дни. На голове — короткая стрижка, почти лысина. Лицо резкое, с высоким лбом и глазами, которые смотрели на мир с вызовом.

Он не вошел. Он ввалился.

— Извините за опоздание, — сказал он, не извиняясь. Голос был низким, с легким акцентом пригородных кварталов. — Пробки. Или нет, вру. Проспал.

Он подошел к кровати, не дожидаясь приглашения сесть. Посмотрел на меня. Прямо в глаза. Без жалости. Без страха. Без профессиональной маски.

Просто посмотрел.

— Ну и где тут работа? — спросил он. — Магали сказала, что нужно ухаживать за каким-то богачом. Ты что, сам есть не можешь?

Магали ахнула.— Месье Дрисс! Как вы смеете!

Я поднял бровь. Впервые за четыре года я почувствовал что-то, кроме скуки или раздражения. Я почувствовал удивление.

— Я не могу есть сам, — спокойно ответил я. — И ходить тоже. И в туалет ходить не могу. Так что да, работа есть.

Дрисс усмехнулся. Усмешка была кривой, насмешливой.— Звучит весело. А платят сколько?

— Пять тысяч евро в месяц. Плюс жилье.

Дрисс присвистнул.— Пять тысяч? За то, чтобы вытирать задницу богатому дяде? deal.

— Дрисс! — возмутилась Магали. — Немедленно извинитесь!

— За что? — пожал плечами Дрисс. — Я говорю правду. Вы хотите, чтобы я врал, что мне нравится ваша компания? Нет, спасибо. Мне нужны деньги. У меня семья. Шесть ртов, которые надо кормить. Если вы платите пять штук, я буду вытирать вам задницу хоть каждый час. Без вопросов. Без жалости.

Без жалости.

Эти два слова повисли в воздухе, как музыкальный аккорд.

Я посмотрел на него. Он не видел во мне пациента. Не видел во мне проект. Он видел во мне источник дохода. Работодателя. И ему было все равно, кто я такой, пока я плачу.

В этом было странное, извращенное освобождение.

— Магали, — сказал я, не отводя взгляда от Дрисса. — Оставьте нас наедине.

— Но, месье Филипп…

— Оставьте нас.

Магали колебалась секунду, затем вышла, плотно закрыв дверь.

Мы остались одни. Я и этот парень из гетто, который пах дешевым табаком и улицей.

— Почему ты здесь? — спросил я. — Тебе нужны подписи для пособия, верно? Магали говорила, что ты пришел просто ради формальности.

Дрисс удивленно посмотрел на меня.— Ты шустрый, дядя. Да, мне нужна подпись. Три отказа от работодателей, и государство даст мне пособие. Я думал, ты откажешь сразу. Типичный богатей, брезгливый. А ты… ты другой.

— Чем же я другой?

— Ты не боишься меня, — сказал Дрисс. — И ты не ждешь, что я буду тебя любить.

Он был прав. Поразительно прав.

— Мне не нужна любовь, Дрисс, — тихо сказал я. — Мне нужен помощник. Тот, кто не будет смотреть на меня как на стеклянную вазу. Тот, кто не будет сюсюкать. Тот, кто сделает свою работу и заткнется.

Дрисс усмехнулся снова. На этот раз усмешка была менее злой, более заинтересованной.— Заткнуться я умею. Работаю быстро. Грубо, но эффективно. Если тебе нужно, чтобы я таскал тебя в ванну, я буду таскать. Если нужно, чтобы я кормил тебя, я буду кормить. Но никаких соплей. Никаких «как вы себя чувствуете, месье Филипп». Ты платишь — я делаю. Deal?

— Deal, — сказал я.

Он протянул руку. Большую, мозолистую, с грязными ногтями.

Я посмотрел на свою руку. Бледную, тонкую, лежащую на белом одеяле. Я не мог пожать ее в ответ. Мои пальцы были неподвижны.

Дрисс заметил это. Он не отдернул руку. Не смутился. Просто опустил ее и кивнул.— Ладно. Значит, рукопожатий не будет. Будем считать, что договорились словом.

Он повернулся к двери.— Когда начинать?

— Завтра. В восемь утра.

— В восемь? Рановато. Но ладно. Ради пяти штук я готов встать и в семь.

Он вышел, оставив дверь открытой. Сквозь открытую дверь я увидел коридор, освещенный мягким светом бра. И впервые за долгое время этот свет не казался мне тюремным.

Я остался один. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не пустой. Наполненной ожиданием.

Я посмотрел в окно. Дождь усилился. Капли стучали по стеклу, словно барабанная дробь.

«Без жалости», — повторил я про себя.

Звучало как обещание. Или как приговор.

Я закрыл глаза. Впервые за четыре года я не чувствовал себя одиноким в своей клетке. Клетка осталась. Хрустальная, холодная, непроницаемая. Но теперь в ней появился кто-то, кто не боялся разбить стекло.

И мне стало страшно. И интересно.

Я улыбнулся. Настоящей улыбкой. Не той, что для гостей. Не той, что для врачей. А той, что идет изнутри. Из той части меня, которая все еще была живой.

Завтра начнется новая жизнь. Жизнь без жалости.

Я надеялся, что выдержу.

Париж не прощает ошибок. Особенно если ты родился не в том районе, с не той фамилией и с не тем цветом кожи.

Я вышел из ворот тюрьмы Флерри, щурясь от яркого осеннего солнца. Воздух пах выхлопными газами, жареным луком и свободой. Свободой, которая на вкус напоминала дешевый табак и металлический привкус страха.

За моей спиной захлопнулась тяжелая железная дверь. Щелчок замка прозвучал как финальная точка в главе, которую я предпочитал не перечитывать. Шесть месяцев. Полгода за драку, которая началась не по моей вине, но закончилась моим сроком. Типичная история для парня из Банлье. Если ты черный, если ты высокий, если у тебя нет адвоката — ты виноват. Точка.

На тротуаре меня ждала толпа. Мои братья и сестры. Адама, Бастиан, маленькие девчонки, которые смотрели на меня большими испуганными глазами. И тетя Салима. Она стояла впереди всех, скрестив руки на груди, и ее взгляд был тяжелее, чем кандалы, которые я только что снял.

— Ты опоздал, — сказала она. Не «привет», не «как ты», не «мы скучали». Просто констатация факта.

— Автобус задержался, — соврал я, хотя шел пешком последние два километра, чтобы сэкономить на метро.