Дмитрий Правдин – Без жалости (страница 1)
Дмитрий Pravdin
Без жалости
Часть I. Столкновение миров
Осень в Париже не приходит внезапно. Она подкрадывается, как вор, который знает, что хозяин дома спит крепким, наркотическим сном. Сначала сереет небо, превращаясь в мокрый асфальт, потом желтеют листья в Люксембургском саду, и, наконец, холод проникает сквозь двойные стеклопакеты моего особняка на авеню Фош, забираясь под кожу, туда, где она еще способна чувствовать.
Я проснулся до будильника. Точнее, мое сознание проснулось. Тело осталось там, где оно было всю ночь: распростертое на гигантской кровати с балдахином, тяжелое, инертное, чужое. Я лежал на спине, глядя в потолок, расписанный фресками в стиле рококо — херувимы, облака, золотая лепнина. Они улыбались мне с той же фальшивой, приторной любезностью, с которой утром войдет Магали, моя ассистентка, чтобы помочь мне «начать день».
Начать день. Какая ирония заключена в этих трех словах. Для большинства людей начало дня — это потягивание, зевота, ощущение тяжести век, поиск тапочек ногой под кроватью. Для меня начало дня — это осознание того, что я заперт.
Моя тюрьма не имеет решеток. Она отделана итальянским мрамором, обставлена антиквариатом восемнадцатого века и пахнет дорогим парфюмом «Le Labo», который я больше не могу нюхать сам, потому что мои обонятельные рецепторы атрофировались вместе с остальными нервами ниже шеи. Моя тюрьма сделана из хрусталя. Прозрачная, сверкающая, недосягаемая для тех, кто снаружи, и удушающая для того, кто внутри.
Я попытался пошевелить пальцем левой ноги. Ничего. Ни искры, ни дрожи, ни даже фантомного ощущения движения. Только тишина. Глухая, абсолютная тишина тела, которое превратилось в статую. Врачи называют это травмой спинного мозга на уровне четвертого шейного позвонка. Я называю это предательством. Мое тело предало меня четыре года назад, во время того злополучного полета на параплане над Альпами, когда порыв ветра оказался сильнее моей самоуверенности. Оно предало меня, оставив разум в ловушке плоти, которая больше не слушается команд.
— Доброе утро, месье Филипп, — раздался голос Магали.
Дверь открылась бесшумно. Магали вошла, неся поднос с кофе и свежей прессой. Она была идеальной сотрудницей: тихая, незаметная, профессиональная. И абсолютно мертвая внутри, когда смотрела на меня.
Я видел этот взгляд тысячи раз. Это не жалость. Жалость была бы проще. Жалость подразумевает эмоцию, участие, пусть и болезненное. Нет, это было нечто худшее. Это было
— Кофе, эспрессо, без сахара, как вы любите, — сказала она, ставя чашку на прикроватный столик. Ее глаза скользнули по моему лицу, избегая прямого контакта. Она боялась увидеть в моих глазах то, что я тщательно скрывал: скуку. Смертельную, разъедающую скуку.
— Спасибо, Магали, — произнес я. Голос звучал нормально. Гортань работала, легкие дышали. Единственная часть меня, которая еще принадлежала миру живых. — Кто сегодня на собеседовании?
Магали вздохнула. Едва заметно, но я услышал этот вздох. Он был наполнен усталостью от моей придирчивости.— Трое кандидатов, месье Филипп. Госпожа Дюбуа, медсестра с двадцатилетним стажем. Господин Леруа, бывший военный, специализируется на реабилитации. И… еще один молодой человек. Без опыта, но с рекомендацией от вашего друга.
— Без опыта? — переспросил я, чувствуя легкий укол интереса. В моем мире все имели опыт. Опыт страдания, опыт лести, опыт выживания за счет других. Но опыт жизни? Его не было ни у кого из тех, кто окружал меня последние четыре года.
— Да. Его зовут Дрисс. Он… своеобразен.
— Приведите всех, — сказал я. — Начнем с госпожи Дюбуа.
Магали кивнула и вышла. Я остался один. Тишина вернулась, но теперь она была напряженной, ожидающей.
Я посмотрел в окно. За стеклом шел дождь. Париж под дождем становится серым монохромным рисунком. Деревья теряли последние листья, обнажая черные, скрюченные ветви, похожие на вены на руках старика. Красота увядания. Я всегда любил осень больше, чем весну. Весна требует надежды, требует веры в обновление. Осень же честна. Она говорит: всё кончается. Всё рушится. И в этом есть свое мрачное успокоение.
Мои мысли вернулись к кандидатам. Я знал, чем закончится каждое собеседование.
Госпожа Дюбуа будет говорить о своих дипломах, о курсах паллиативной помощи, о том, как важно поддерживать гигиену и предотвращать пролежни. Она будет смотреть на меня с профессиональной теплотой, за которой скрывается расчет: сколько часов работы, какая оплата, какие льготы. Она будет видеть во мне пациента. Номер в медицинской карте.
Господин Леруа будет говорить о дисциплине, о режиме, о силе воли. Он будет пытаться мотивировать меня, рассказывая истории о других инвалидах, которые «преодолели себя». Он будет видеть во мне проект. Вызов. Еще одну галочку в своем резюме успешного реабилитолога.
А этот Дрисс… Что увидит он?
Я закрыл глаза. В темноте всплыло лицо моей жены, Каролин. Она погибла за год до моего несчастного случая. Рак. Быстрый, жестокий, не оставляющий шансов. Когда она ушла, я почувствовал, что часть моей души оторвалась и улетела вместе с ней. А когда я разбился на параплане, оторвалась вторая часть. Теперь я был пустым сосудом. Красивым, дорогим, но пустым.
Люди вокруг меня боялись этой пустоты. Они заполняли ее словами, действиями, лекарствами, процедурами. Но никто не осмеливался заглянуть внутрь. Никто не спрашивал: «Филипп, о чем ты думаешь?». Они спрашивали: «Филипп, тебе удобно?», «Филипп, не болит ли голова?», «Филипп, хочешь посмотреть фильм?».
Они обращались со мной как с хрустальной вазой. Хрупкой. Ценной. Бесполезной.
Я ненавидел эту хрустальную клетку. Я ненавидел их осторожные шаги, их шепот, их взгляды, полные скрытого ужаса перед возможностью оказаться на моем месте. Они думали, что защищают меня от мира. На самом деле они прятали мир от меня.
Раздался стук в дверь.
— Можно войти, месье Филипп?
Это была Магали. За ее спиной стояла женщина лет пятидесяти, в строгом сером костюме, с аккуратно убранными волосами и лицом, выражающим готовность служить. Госпожа Дюбуа.
— Проходите, — сказал я.
Она вошла, плавно, бесшумно. Остановилась у ног кровати, сложив руки перед собой. Поза ученицы перед экзаменатором.
— Здравствуйте, месье де ла Тур, — произнесла она мягким, вкрадчивым голосом. — Для меня большая честь быть рассмотренной на эту позицию. Я знаю, насколько важен для вас комфорт и безопасность.
Я изучал ее. Она была хорошей актрисой. Слишком хорошей. Ее улыбка была отрепетирована перед зеркалом. Ее поза выверена инструкцией по этикету для персонала премиум-класса.
— Расскажите мне о себе, мадам Дюбуа, — сказал я. — Не о ваших дипломах. О себе. Что вы любите делать, когда не работаете?
Она моргнула. Вопрос застал ее врасплох. Обычно спрашивают о опыте работы с лежачими больными, о знании медицинских препаратов, о готовности работать в ночные смены.
— Я… я люблю вязать, месье Филипп, — ответила она после паузы. — И читать детективы.
— Детективы, — повторил я. — Почему именно детективы?
— Потому что в них есть порядок, — сказала она, немного расслабившись. — Хаос разрешается. Виновный находится. Справедливость торжествует. В жизни так не всегда бывает.
В ее голосе прозвучала едва уловимая нотка горечи. Интересно. Значит, и у нее есть свои демоны. Но она быстро спрятала их обратно за маску профессионализма.
— А что вы думаете обо мне? — спросил я вдруг.
Она замерла. Глаза расширились.— Простите, месье Филипп?
— Что вы думаете обо мне, когда смотрите на меня? Не как на пациента. Как на человека.
Госпожа Дюбуа покраснела. Она опустила взгляд.— Вы… вы очень сильный человек, месье Филипп. Ваше достоинство вызывает восхищение.
Ложь. Гладкая, полированная ложь. Она думала: «Бедняга. Богатый, красивый, но сломленный. Как трагично. Как неудобно».
— Спасибо, мадам Дюбуа, — сказал я холодно. — Мы свяжемся с вами.
Она вышла, растерянная. Следующим был господин Леруа. Он вошел уверенно, широко шагая, занимая собой пространство. Военная выправка.
— Здравия желаю, месье де ла Тур! — гаркнул он.
Я поморщился.— Добрый день, господин Леруа. Прошу, присаживайтесь.
Он сел на край стула, держа спину прямо.— Я изучил ваше дело, месье Филипп. Травма серьезная, но не безнадежная. Есть методики стимуляции нейронов, есть гидротерапия. Главное — настрой. Вы должны захотеть двигаться. Даже если мышцы не слушаются, мозг должен давать команду.
— Мой мозг дает команды постоянно, господин Леруа, — тихо сказал я. — Он кричит им. Но тело не слышит.
— Это вопрос практики, — настаивал он. — Я работал с ветеранами Афганистана. Парни без ног бегали марафоны. Без рук писали картины. Все зависит от силы духа.
Сила духа. Опять эта мантра. Они все верили, что моя проблема в недостатке силы воли. Что если я просто постараюсь сильнее, захочу ярче, то смогу встать. Они не понимали, что моя воля intact. Цела. Проблема в проводе, который перерезан.
— Вы считаете, что я недостаточно стараюсь? — спросил я.