Дмитрий Пожарский – Белая комната (страница 2)

В уездном городе N его ждали. Ждали все: предводитель дворянства, который лебезил перед богатым наследником; купцы, у которых князь брал в долг, не отдавая; и, конечно, дамы. Григорий Шаховской был завидным женихом -молод, красив, богат, -но никто не решался отдать за него дочь. Слишком буен, слишком падок на вино и карты, хотя и умён, и обходителен, когда хочет. Маменьки шептались: «Он опасен». Но никто не мог сказать, чем именно.

На рауте у градоначальника, в доме с колоннами и лепниной, где пахло воском и духами, он был душой общества. Он рассыпался в любезностях перед супругой протоиерея, поцеловал ручку старой графине, сделал вид, что восхищён вареньем из крыжовника, и рассказал анекдот о Наполеоне, который заставил всех смеяться. В это же время, отойдя в бильярдную, он небрежно запустил шаром в голову своему приятелю, подпоручику Ржевскому, разбив тому губу в кровь, и расхохотался, назвав это «несчастным случаем».

–Ах, голубчик, прости Христа ради! -воскликнул он, хлопая Ржевского по плечу. -Рука дрогнула. Вчерашнее ещё не вышло.

Ржевский, хоть и был военным, с розовыми щеками и усами колечком, только вытерся платком и улыбнулся в ответ. Князь был слишком богат и опасен для ссоры. К тому же он уже достал портсигар и протягивал папиросу.

–Да полно, Григорий Алексеевич, бывает. У меня и не такое бывало в походах.

Григорий улыбнулся и подумал: «Ничего у тебя не бывало. Ты -тряпка». Он закурил, выпустил дым колечками и стал наблюдать, как они тают в воздухе, растворяясь в синеве. В этом растворении ему почудилось что-то символическое: всё исчезает, всё становится ничем. И он -ничто. И все эти люди вокруг -ничто.

Вернувшись в Марфино глубокой ночью, он не лёг спать, а прошёл в кабинет отца. Комната была заперта, ключ висел у него на поясе. Он отпер тяжёлую дверь, зажёг лампу и сел в кресло, которое помнило тело старого князя. Здесь всё было по-прежнему: портреты предков на стенах, шкафы с книгами по юриспруденции и философии, большой письменный стол с чернильницей из горного хрусталя. Григорий открыл ящик стола, выдвинул тайную панель (он знал о ней с детства) и достал оттуда толстую тетрадь в кожаном переплёте -дневник отца.

Он перелистал страницы, исписанные мелким, каллиграфическим почерком. Здесь были записи о делах, о масонских собраниях, о каких-то ритуалах. Старый князь был членом ложи, но Григорий никогда не интересовался этим всерьёз. Однако сейчас он остановился на одной фразе, обведённой красным карандашом: «Человек, который не познал тьмы внутри себя, никогда не будет властвовать над внешней тьмой. Власть начинается со страха. Свой страх нужно превратить в чужой».

Григорий перечитал эту фразу трижды, потом закрыл тетрадь, запер тайник и вышел из кабинета. Он шёл по тёмному коридору, и шаги его гулко отдавались в тишине. Где-то скрипнула половица, и он замер, прислушиваясь. Это был скрип старого дома, но ему послышалось, что кто-то плачет. Он улыбнулся в темноте и пошёл дальше, к своей спальне.

Глава 2.

В то время как князь нюхал табак из черепаховой табакерки на балу и размышлял о природе тьмы, в душной канцелярии пристава Третьего квартала происходило нечто иное. Канцелярия помещалась в старом купеческом доме на Соборной улице, где пахло плесенью, сургучом и кислыми щами, которые приносили в глиняных горшочках сторожа. Столы были завалены бумагами, чернильницы пересохли, на окнах висели пыльные гардины, сквозь которые едва пробивался свет.

Титулярный советник Арсений Петрович Блёсткин, худой, с землистым лицом и въедливыми серыми глазами, сидел над сводкой происшествий за последние полгода. Он был из обедневших дворян, кончил гимназию с серебряной медалью, а потом, не имея средств на университет, поступил на службу в полицию, где его острый ум и нечеловеческая дотошность сделали его лучшим сыщиком уезда, но одновременно и самым неудобным для начальства.

–Странная геометрия, ваше благородие, -сказал он своему начальнику, приставу Мыльникову, тучному мужчине с орденом на шее, который он получил за усмирение бунта на винокуренном заводе. -В уезде пропадают люди. Мужики. Бродяги. Редко, но метко. Сначала мельник из деревни Сосновка, потом обозник с тракта, потом пастушонок… И всегда -без следа. Я проверил: ни один из них не был замечен в пьянстве, ни один не ушёл в бега (по крайней мере, никто не подавал прошений), ни один не имел долгов. Просто исчезли.

Мыльников, который только что плотно пообедал и теперь ковырял в зубах золотой зубочисткой, отмахнулся:

–Пьяницы, в кабаке зарезали, да в болото скинули. Дела полицейские, рутина. У нас в уезде, батенька, не Париж. Пропадает народ -и слава Богу, меньше ртов.

–Нет, -Блёсткин ткнул пальцем в бумагу, и палец его был худым, с жёлтым ногтем. -Смотрите: мельник -мужик непьющий, семьянин, трое детей. Обозник -при нём была сумма денег, он вёз оброк от помещика из соседнего уезда. Деньги остались нетронутыми в его телеге, которую нашли в овраге. А пастушонка… этого вообще нашли. Не тело, а -он понизил голос, оглянувшись, хотя в комнате никого не было, -ошмётки. Волки, сказали волки. Но волки рвут, чтобы жрать. А там… слишком чисто. Кости обглоданы, да, но мясо срезано. Следов звериных нет. Зато есть следы сапог хороших, городских. Сорок второй размер, подковки стальные, каблук французский.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.