Дмитрий Пожарский – Белая комната (страница 1)
Дмитрий Пожарский
Белая комната
«Белая комната»
Глава 1.
В Марфино, родовом имении князя Григория Алексеевича Шаховского, утро никогда не наступало раньше полудня. Это было негласное правило, установленное самим хозяином, двадцатитрехлетним наследником состояния, которое его покойный отец, сенатор и масон, копил с педантичностью ростовщика. Старый князь умер от апоплексического удара ровно четыре года назад, в ту самую минуту, когда подписывал очередное закладное свидетельство. Говорили, что перо выпало из его пальцев, и чернила расплылись на бумаге чёрной кляксой, похожей на пророчество. Молодой князь тогда лишь пожал плечами и сказал: «Ну что ж, теперь я волен делать что хочу».
Спальня князя напоминала купеческую лавку, разорённую ураганом. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым: смесь французских духов «Герлэн», прогорклого жира от несгоревших свеч, табачного пепла, кисловатого запаха вчерашнего шампанского и ещё чего-то сладковато-приторного -остатков помады, которой лакей смазывал его кудри. На пуховой перине, сбив в узел голландское бельё с монограммами, разметалось тело Григория. Он спал на спине, раскинув руки, и походил на распятого в роскоши. Ночная рубашка из батиста задралась, обнажив бледные, безволосые ноги. Ногти на ногах были тщательно ухожены и отполированы до зеркального блеска -эту привычку он перенял у отца, который считал, что истинный аристократ должен быть безупречен даже в том, что скрыто от посторонних глаз.
На прикроватном столике из карельской берёзы стоял недопитый бокал с мутной жидкостью, валялась колода карт (червовый король был загнут уголком), и лежал раскрытый французский роман в жёлтой обложке -«Сто двадцать дней Содома». Книга была заложена на том месте, где описывалась порка юной девушки. Григорий прочёл этот абзац трижды перед сном и заснул с улыбкой.
–Гришка! -прохрипел он, не открывая глаз. Голос был сиплым от вчерашнего картёжного крика и табачного дыма.
В дверях тут же вырос камердинер Гришка (всех мужиков в услужении звали Гришками, что было источником его неизменной глупой шутки), молодой парень лет восемнадцати, в накрахмаленной рубахе, с бесстрастным лицом, которое он научился делать каменным ещё в детстве, когда понял, что любая эмоция на его лице может стоить ему удара хлыстом. Он держал на вытянутых руках серебряный поднос с запиской, запечатанной сургучом.
–Вставай, ваше сиятельство. Господин Шереметев вчера проигрались в пух и прах, прислали записку, просили отсрочки до первого числа.
Глаза князя открылись. Мутные, с красными прожилками, они мгновенно обрели жесткость, как у хищной птицы, которая только что притворялась спящей. Этот переход всегда пугал камердинера, но он привык прятать страх.
–Отсрочки? -Григорий приподнялся на локте, спуская ноги с кровати. Подошвы его ступней были розовыми, как у младенца, -он никогда не ходил босиком по земле. -Засунь его записку в то место, откуда он носит штаны. Скажи, что коли к вечеру денег не будет, я пришлю к его маменьке в Москву своих людей. Пусть стыдится. И пусть знает, что я не прощаю долгов. Никогда.
Камердинер поклонился и исчез так же бесшумно, как появился. Григорий встал, потянулся, хрустнув позвонками, и прошёлся по спальне босиком по пушистому ковру, оставляя следы. Он подошёл к трюмо в тяжёлой дубовой раме и посмотрел на себя. Из зеркала глядело бледное лицо с тонкими чертами, высоким лбом и тёмными, почти чёрными глазами, в которых сейчас не было ничего, кроме пустоты и скуки. Он улыбнулся своему отражению, и улыбка получилась красивой, даже трогательной, -если бы кто-то увидел её, то подумал бы, что молодой князь вспоминает что-то нежное. На самом деле он думал о том, как приятно было бы сжать горло того, кто пишет ему письма с просьбами об отсрочке.
Камердинер вернулся с халатом -шелковым, турецким, с вышитыми золотом драконами, -и помог облачиться. Шёлк был прохладным и скользким, он ласкал тело, и Григорий на миг зажмурился от удовольствия. Затем он прошёл через будуар, где на мраморной полке стояли в ряд флаконы с английскими солями и баночки с венской помадой, и вошёл в уборную.
Ванная комната в Марфино была гордостью покойного князя. Огромная мраморная купель, выдолбленная из цельной глыбы итальянского мрамора, медные краны с горячей водой -диковинка в глубинке, проведённая за баснословные деньги немецким мастером, -зеркала в тяжёлых золочёных рамах, которые отражали друг друга, создавая бесконечные коридоры. Григорий любил смотреть на себя в эти зеркала. Он разделся догола, не торопясь, распуская тесёмки рубахи, и рассматривал своё тело: узкие бедра, плоский живот, гладкую грудь с едва заметными розовыми сосками. Следов физического труда не было. Он был чист, как восковая фигура в парикмахерской. Кожа его никогда не знала загара -он выезжал в экипаже с опущенными шторками, боясь, что солнце испортит её нежность.
Погружаясь в теплую воду, он блаженно застонал. Вода была чуть горячее, чем обычно, и это создавало ощущение лёгкой боли -именно ту грань, которую он любил. Ему прислуживали две девки-прачки, которые наливали кувшины, стараясь не смотреть на его наготу, но Григорий любил, чтобы смотрели. Он поймал взгляд одной из них -чернобровой, с задорным румянцем и полными губами. Она была из новых, взята из дальней деревни, и ещё не научилась прятать глаза.
–Нравится? -спросил он, поигрывая мышцей на руке, которая едва заметно вздувалась под гладкой кожей.
Девка густо покраснела -краска залила щёки, шею, даже ключицы, -и выронила кувшин. Фарфор разлетелся на осколки, вода растеклась по мраморному полу. Григорий расхохотался. Смех его был звонким, чистым, почти детским, и разнёсся по коридорам усадьбы. Для дворовых это был знак: барин в хорошем расположении духа. Тот, кто не знал его пристально, подумал бы, что это смеётся беззаботный юноша, радующийся жизни. Но камердинер, стоявший за дверью, знал: этот смех часто предшествует чему-то недоброму.
Однако уже за завтраком, когда дворецкий Степан подал серебряное блюдо с расстегаями и икрой паюсной, настроение переменилось. Григорий сидел за огромным дубовым столом, покрытым скатертью, которая пахла крахмалом и лавандой. Перед ним стояли три сорта икры, семга, балык, свежие огурцы из оранжереи, ватрушки с творогом и графин с ледяной рябиновой настойкой. Он ковырял вилкой нежное тесто расстегая, разминая его в крошку, но не отправляя в рот. Вкуса не было. Он чувствовал только текстуру: маслянистое тесто, солёную икру, хруст огурца -всё это было механическим, безрадостным.
–Степан, -сказал он лениво, отодвигая тарелку. -А что у нас в деревне нового?
Степан, старый лис с седыми бакенбардами, привыкшими к поклонам, выступил вперёд. Ему было под семьдесят, но держался он прямо, носил чёрный сюртук, как у дворецкого в английском доме, и говорил с нарочитой важностью.
–Всё милостью вашей, ваше сиятельство. Оброк собрали сполна. Вот только мельник Фома… на мельнице плотина потекла, просит лесу на починку. Грозит, что к осени без муки останемся.
–Фома? -князь наморщил лоб, припоминая. -Это который жену свою бьёт? Пьяница, каких мало?
–Так точно-с. Третьего дня опять буянил, кучеру вашему в зубы дал.
–Лесу не давать. Пусть чинит глиной. А если не умеет -научите его, Степан. Привяжите к столбу у плотины на часок. Вода холодная, авось мозги прочистит.
Степан помедлил, но перечить не стал. Таковы были порядки: барин не жесток, а своенравен. Все эти «шутки» -привязать к столбу, запереть в леднике на пять минут, посадить на цепь с собакой -считались в уезде проявлениями «молодечества», барской дури. Никто не видел в них злого умысла. Тем более что князь тут же добавлял:
–Да не морозьте его там, ради Бога. Час, и отвяжите. И дайте ему шкалик водки -пусть знает, что барин помнит и милует.
Он сказал это так, словно делал одолжение. Степан поклонился, но в глазах его мелькнуло что-то, чего Григорий не заметил -или не захотел замечать.
После завтрака князь облачился в сюртук тонкого английского сукна цвета воронова крыла, повязал шейный платок с искусственной небрежностью, взял трость с набалдашником из слоновой кости, внутри которой был спрятан стилет, и вышел на крыльцо. День был солнечный, но для Григория он был пуст. Он взглянул на огромный парк с вековыми липами, на пруд с лебедями, которые плавали лениво, подгребя крылья, на конюшню, где ржали чистокровные арабские скакуны, -всё это было его, и всё это приелось до тошноты. Ему хотелось чего-то острого, как укол булавки под ноготь, -но он не мог понять, чего именно.
–Заложить линейку в город! -крикнул он, спускаясь по ступеням.
–В уездный город, ваше сиятельство? -уточнил кучер, старый Ефим, который знал все причуды барина.
–Нет, в Париж, -огрызнулся князь. -В город, болван. К градоначальнику на раут. И чтобы лошади летели. Если через час не будем -запорю.
Лошади летели. Копыта стучали по грунтовой дороге, поднимая облака пыли, которая оседала на листьях придорожных берёз. Григорий сидел, откинувшись на подушки, и смотрел на проплывающие мимо поля, леса, деревни с покосившимися избами. В одной из деревень баба в красном платке мыла бельё в речке, закатав юбку выше колен. Григорий проводил её взглядом и подумал, что, пожалуй, надо бы приказать привезти её в усадьбу. А потом скука снова накрыла его, и он отвернулся.