Дмитрий Поляков – Империя. Небо (страница 6)

Всеволод, который стоял в притворе (прим. – западная часть) храма, почти у главного входа, вышел на крыльцо одним из первых и успел притаиться за широко распахнутыми деревянными дверьми. Далее народ пошел густо и увидев знакомый платок, Сева выдернул из толпы за рукав ситцевого сарафана Ясению, увлек за собой, так что ее мать ничего не заметила, а Ахилл еще и не вышел из храма вовсе. Девушка не слишком сопротивлялась и лишь посмотрела на Всеволода с легкой укоризной.

– Отстань ты. Куда ты тащишь меня. Репьев нацепляю. – тихо заругалась Ясения, когда они обогнули угол храма и влетели в заросли бурьяна – Отпусти меня! Закричу сейчас!

Сева попытался привлечь ее к себе и обнять гибкий девичий стан, но она с удивительной легкостью ускользала, будто была не живым человеком, а духом бесплотным.

– Дура, ты Яська! Я же люблю тебя. Жениться на тебе хочу. Сватьев заслать! – жарко зашептал Всеволод.

– Ага дружков твоих. Федьку с Ярославом! – прыснула будущая невеста, озарившись румянцем. – Всем сватьям сватья. Хоть в Царьград, хоть в засад.

Сева мгновенно насупился. Был он уже больше десяти лет как он сирота круглый. Батька его Алексей сгинул в замятне битвы при Калке, которая хоть и называлась великой, а по сути, позорной. Мать вскоре после увели в полон те же монголы, когда жгли портовый Матарх и его богатые окрестности. Только он, Всеволод, да тетка Евдокия успели в глубоком погребе пересидеть. Зуб у него был крепкий на степняков, теперь еще и невеста прямо из рук ускользает. Сева снова попытался приобнять Ясению, но та была непреклонна.

– Ахилл мне крестный. Они с батькой моим еще в стольном Царьграде в варяжской страже служили. Сам сказывал. Он мне не откажет. – пустил в ход последний козырь Слава. И проиграл.

– В чем другом может и не откажет. А про меня и думать забудь. Хочет он, чтобы я за Александра, сына Ярослава Всеволодовича вышла. Для того в Великий Новгород и собирается. – синие глаза девицы сверкали озорным лукавством. – Княжной глядишь буду.

– Тьфу ты. – сплюнул Слава с досады в дикую крапиву и бессильно прекратил борьбу. Где он, сирота и голытьба, и где молодой князь Александр, будущий владыка Новгородский, а то и всея Руси.

– Нашел. Вот, вы где прячетесь! – пробасил внезапно показавшийся из-за угла Ахилл – А ну ка, подь сюды оба.

И Сева, во избежание скорой и позорной расправы, предпочел за лучшее, одним махом перемахнуть через высокий плетень и раствориться в ближайшем переулке.

Глава 4. Каракорум. Апрель 1235 г.

Первый советник великого хана Чингиса, а после его смерти не менее великого хана Угедея, его превосходительство Елюй Чуцая, несмотря на многие свои таланты, имел внешность вполне непримечательную, можно сказать заурядную, может быть за исключением разве что ухоженной черной бороды. За нее то он и заслужил свое прозвище Урт Салах (прим. – монг. «длинная борода»).

Стараясь не привлекать излишнего внимания, в обычной одежде китайского сановника средней руки, Елюй Чуцая вышел из неприметно двери, расположенной с тыльной стороны дворца Великого хана Угедея Тумэн-Амгалан. Столичный Каракорум изо дня в день неумолимо разрастался в размерах до самых необъятных пределов, все больше становилось людей, повозок, живности, шума, что было хорошо для государства, но изрядно портило воздух. С этим приходилось мириться.

Пройдя по узким улочкам китайского квартала, миновав по пути, построенные благодаря его усилиям, многоярусную пагоду Бао-та и школу Тайсюэ (прим. – конфуцианская академия) советник вошел через центральный вход в летний императорский парк. Здесь в укромном чайном домике, расположенном сразу за живописным голубым озером, его встретил главный церемониймейстер с наследственным именем Ча Цянь (прим. – по-китайски «перед чаем», буквальный перевод «тот, кто готовит чай»). После серии взаимных поклонов, Ча Цянь проводил его превосходительство в дальнюю комнату, способствующую конфиденциальному уединению и пышно декорированную яркими цветами и восточной живописью. Там его превосходительство уже ждали двое гостей.

Первым встал и поприветствовал сановника царевич Хонгор. Высокий монгол, одновременно гибкий как лоза и твердый как бамбук, он унаследовал от своего отца Хабуту-Хасара (с монг. – Хасар-лучник) – младшего брата Чингиса, легендарную меткость стрельбы из лука. Хонгор, хоть и владел небольшим западным улусам, при императорском дворе не появлялся с раннего детства, и спокойной жизни мелкого правителя предпочел авантюрную стезю. Елюй Чуцая чтил Хонгора как самого верного и преданного нукера.

Чуть запоздав, поднялся и второй. Он не был похож на коренного монгола или другого кочевого народа в изобилии, населявшего степь. Черты лица его скорее свидетельствовали о далеком западном происхождении. О преклонном возрасте, а также об тяжелом жизненном опыте, говорили за него белые, как летнее облако, волосы и следы глубоких морщин, вертикально пересекающих высокий лоб.

Его превосходительство молча поприветствовал обоих гостей приложив правую руку к сердцу и коротким кивком головы разрешил им сесть, после чего и сам опустился на мягкие бархатные подушки, с достоинством приняв позу Будды. Замолчал, закрыв глаза и чувствуя тишину. Где-то рядом громко ревела певчая цикада.

Спустя недолгое время, удовольствовавшись короткой, но глубокой медитацией, его превосходительство сделал пас рукой Ча Цянь, разрешая тому начать гунфа-ча (прим. – китайская чайная церемония).

Сначала церемониймейстер взял в руки чаху (прим. – китайский чайник) из бледно-красной меди и промыл его насквозь горячей водой, потом бережно высыпал внутрь горсть зеленого чая. Потом добавил в чайник еще чистой воды. Листочки начали просыпаться. По традиции Ча Цянь еще три раза залил чайник, каждый раз увеличивая время заваривания и, наконец, удовлетворившись цветом, медленно разлил густо-зеленый чай по фарфоровым голубым пиалам.

Церемониймейстер бережно поставил чайник на деревянную чабань (прим. – китайская чайная доска) и подождал немного, ожидая дальнейших приказаний от его превосходительства. Не дождавшись их, почтенный Ча Цянь степенно удалился. Можно было начинать разговор.

«Испил вина, но дорога длинна, мечтаю только о чае.

От полдневного солнца…»

– продекламировал вслух Елюй Чуцая, наслаждаясь первым, самым чувственным глотком.

«От мысли о чае жажда сильнее вдвойне.

В дверь постучусь – в крестьянском дому напиться позволят мне».

– закончил знакомую строфу европеец.

– Ты, как всегда, изыскан и начитан, друг мой. Откуда ты знаешь стихи Су-Си (прим. – китайский поэт 11 века)? Впрочем, можешь не отвечать. Пусть это останется твоей тайной. – сказал Елюй Чуцая и обратился с царевичу. – Какие новости у тебя Хонгор? О чем щебечут наши верные птички при императорском дворе?

– Для начала Великого Курултая все почти в сборе. Сегодня в Каракорум прибыли Мунке и Хулагу – сыновья покойного великого нойона Толуя. Остановились они, как и предполагалось, в своем дворце. Дети хана Джучи Бату и Орда-Ичен тоже уже недалеко. Ожидаем их со дня на день. – ответил нукер.

– Слава Будде Амитахбе! – советник Елюй Чуцая исповедовал по очереди то буддизм, то конфуцианство. И то, и другое было дозволено при дворе Великого хана. – Как здоровье глубокоуважаемого хана Чагатая – хранителя нашего закона Ясы?

– Довольно хорошо для его возраста. Черный хан весьма умерен в еде и выпивке. – ответил Хонгар.

– В отличии от хана Угедея, к сожалению. – дополнил фразу его превосходительство и снова пригубил пиалу. Елюй Чуцая не понимал, как можно пить этот кислый кумыс, который так любил Угедей, отдающий грязной кобылицей и дурманящий мозг, вместо душистого бодрящего чая. – Зато у Чагатая есть другие, не менее страшные пороки – неумеренная гордыня и бешеный гнев.

Его превосходительство замолчал, наслаждаясь тишиной, потом продолжил.

– Мои верные соратники. Вы знаете сколько усилий приложили мы для создания великой монгольской империи. Мы те ступицы в колесе государства, которые позволяют ему не развалиться по дороге, а ехать дальше в благополучии и благоденствии. Покорив китайскую империю Цзинь, мы перенесли на монгольскую землю принципы ее управления. Все здесь теперь считается и записывается, тем самым умножаясь и процветая. Мы сделали много и время бы нам отдохнуть, но… – в этом месте Елюй пристально посмотрел на собеседников. – нам есть еще, что хорошего привнести в этот новый мир.

– Мы во внимании. – ответил европеец за обоих.

– На начинающемся скоро курултае, хан Угедей предложит к обсуждения пути дальнейшего завоевания дальних стран, ибо все ближние уже покорены монгольскими туменами. Хан Чагатай от всей своей черной души ненавидит ислам, и он считает, что основные силы империи должны быть направлены на истребление мусульман арабского халифата. При этом их земли он планирует присоединить к своему улусу, а столицу перенести в древний и богатый Багдад.

– Это разумно. – сказал Хонгор.

– Да, но при этом сам черный хан Чагатай безмерно усилится. И он с его сыновьями будет претендовать на титул великого хана после смерти Угедея. Черный хан и ранее претендовал на верховную власть империи, но нашими с Толуем усилиями удалось посадить на трон третьего сына Чингиса – Угедея.