Дмитрий Поляков – Империя. Небо (страница 8)
Глава 6. Каракорум. Май 1235 г.
Их бескрайнее, как сама великая степь, путешествие медленно приближалось к концу. На подходе к Каракоруму все чаще встречались длинные верблюжьи караваны, тянущие на себе тяжкую поклажу цветастых шелков и выдубленной кожи, засушенных фруктов и овощей, красного золота и редких драгоценностей. Все то, что в поте лица производилось и добывалось в разных краях света стекалось по Великому шелковому пути в столицу серебряной империи, чтобы отторговаться здесь и неспешно направится далее по заранее установленному маршруту. В древний Хорезм, южный Китай или арабский халифат.
Эта дорога была всегда. Еще в самом начале новой эры легендарный император У-ди китайского государства Западный Хань отправил первый верблюжий караван с шелком и бронзовыми зеркалами вдоль Огненных гор (прим. – горная гряда в Китае) в Парфию (прим. – древнее государство к югу от Каспийского моря), чтобы обменять их на прекрасных жеребцов, разводимых местными жителями. Парфяне легко согласились на взаимовыгодный торг.
В первой половине тысячелетия шелковый путь активно ветвился и удлинялся, разделился на северный и южный, пока не достиг берегов западного (прим. – Средиземного) моря и стал Великим. Шли годы и караваны, и на берегах Красного моря пророк Мухаммед основал исламское государство, которое вскоре не на жизнь, а на смерть схлестнулась с царственной Византией за жизненные пространства Ближнего Востока.
Война между амбициозными арабами и могучими византийцами распространилась далеко за пределы Аравийского полуострова, торговля на Великом шелковом пути стала опасной и невыгодной. Сам Путь, разорванный войной на части, медленно увядал.
Так было до воцарения Чингисхана в степи и вне ее. В объединенном азиатском ареале трансазиатская дорога обрела второе невиданное доселе дыхание, а вскоре и свой центр, свою столицу – Каракорум.
«Кто владеет торговлей, тот владеем миром. А кто владеет дорогой тот владеет торговлей» – как-то давно уже сказал молодой китайский чиновник Елюй Чуцая Великому хану Чингису и тот поверил. И не прогадал.
Бату-хан, уж на что бывалый и опытный воин-путешественник, и тот дивился царящему здесь на ближних подходах к Каракоруму многолюдию. То тут то там были разбиты стойбища из тех караванов, которые не успели до ночи добраться до города, или наоборот недавно выдвинулись из него. Слышалась громкая ругань, пахло костром и поджаренным мясом, тишину вечера разрывали громкие стоны верблюдов и ржание лошадей.
Наконец на закате, в лучах заходящего солнца показались монументально-глинобитные стены величественного Каракорума.
– Хан Угедей все-таки достроил свою столицу. – сказал Бату. – В прошлый раз, когда я был здесь стены еще только, начинали закладывать.
– А теперь империи никакой враг не страшен. – дополнил брата Орда-Ичен.
– Тука. – позвал Бату нукера и тот мгновенно оказался рядом. – Отправь самого быстрого гонца к хану Угедею. Пусть передаст наше глубочайшее почтение и то, что его любимые племянники на подходе. И попроси, чтобы не закрывали северные ворота столицы не дождавшись нас. Не хочется еще одну ночь провести без надежной крыши в степи.
Нукер выслушал приказание и быстро направился к следующему в отдалении от них отряду. Сразу же после один из багатуров верхом на чалой лошади, молнией пронесся по направлению к городу.
Уже в глубоких сумерках отряд достиг северных городских ворот, где обычно шел конный торг – на площадке, предназначенном для него, рабы из покоренных монголами земель уныло очищали последствия лошадиной торговли.
Возле городских ворот их ждал верхом сам начальник стражи, достопочтенный нойон Кетбуга, в окружении нескольких легко вооруженных кешиков, а также, к удивлению, Бату, уже знакомый нукер его превосходительства Хонгор.
– Мир и богатство вашему городу, да восславиться он в веках и обойдут грозы его стороной. – спешившись сказал Бату-хан. – Пусть небесный Тенгри никогда не забудет осенить благодатью Каракорум.
– И вам мир, достопочтимые внуки великого Чингисхана, сыновья хана Джучи. Как прошла ваша дорога? Была ли она спокойной и безопасной? Добро пожаловать в новую столицу великой империи. – начальник стражи готов был продолжить, но Хонгор оборвал его речь. Что было примечательно.
– Многоуважаемые Орда-Ичен и Бату. Первый советник Угедей-хана, его превосходительство Елюй Чуцая попросил меня лично встретить вас и немедленно препроводить в его дворец. Где он будет ждать вас с большим нетерпением.
Р переглянулись – хоть они и устали с дороги, отказываться от приглашения главного сановника империи было не принято.
– Отведи наш отряд до родового дворца Джучи, Тука-Тимур. – решил Бату. – Мы рады принять предложение его превосходительства и готовы следовать к уважаемому Елюй Чуцая незамедлительно.
Глава 7. Таврида. Май 1235.
Боевая ладья, наполненная под высокие края съестными припасами, с гордым змеем на носу и с деревянными щитами в ряд, вывешенными вдоль бортов, под одобрительные крики провожающих резво выскочила из портовой гавани Матарха. На удаляющемся берегу Всеволод разглядел цветастый платок тетки Евдотьи и рядом с ней белокурый лепесток волос Ясении, выбившийся из-под льняной косынки.
Отец давно говорил Всеволоду, что даже когда человек вдалеке от патриса (прим. – по-византийски родина), часть его остается дома и от отсутствия этой доли становится грустно на душе. В малом возрасте Сева не понимал этого, а сейчас на ладье отчетливо ощутил это одновременно и светлое, и меланхоличное чувство.
Петлять, ловя нужное течение не стали и курс взяли прямо на город Корчев через пролив, разделяющий Сурожское и Понтийское моря. Ретивые гребцы удало горланили песни и весело взмахивали веслами, так что волны кудряво вспенивались. Ветер был попутный и над ладьей развернули ярко-красный парус, символизирующий воинскую удаль, с желтыми полосами под цвет восходящего солнца.
На возвышенности позади медленно удалялся городской знак Матарха – великий валун с надписью славянской вязью
В Корчеве приставать к земле не стали, чтобы засветло достичь Сурожа (прим. – Судак). Под дуновенье попутного теплого ветра ладья весело летела над голубыми волнами и в три дневных перехода преодолела весь южный берег Тавриды.
Всеволод, который монотонной греблей заработал вздувшиеся мозоли, восторженно глядел на проплывающий мимо высокий берег. Здесь отвесной стеной возвышались горы, перед которыми ярким костром разбегались весенние травы. Душисто цвели чабрец и мелисса, фиолетовым всполохом жгла луга лаванда, сиреневыми столбиками бередил душу шалфей.
– Вот бы бросить всю эту мирскую заботу и забраться на ту самую высокую гору Святого Петра (прим. – Ай-Петри), где православный крест в небо воздымается. Сесть на самом краю отвесной скалы и, свесив ноги, наблюдать синь широкую до бескрайности. Может и самого апостола с ключами от рая оттуда видно. – вслух, размышлял Сева.
А воеводе Ахиллу, облокотившемуся на деревянный ладейный борт, вспомнились молодые годы, когда они, вот так же варяжской дружиной из Царьграда под эгидой Исаака II, ходили воевать болгар. Там то в городце Рожесте византийский басилевс выпорол за крики местного юродивого, хотя советовали ему не трогать божьего человека. А на следующий день, громом среди ясного неба, застало их известие о свержении басилевса его братом Алексеем. Вот и не верь после этого в грозного бога и его неотвратимое возмщение.
Много было походов, много историй и дальних странствий, а этот может быть и последний самый.
Кирилл Сикинич же старался ни о чем не думать. Просто смотрел на расстилающуюся синевой водную гладь – у него хватало предстоящих забот по прибытии в Корсунь (прим. – Херсонес).
Если море возле южного берега Тавриды от Корчева до Ялиты (прим. – греческое название Ялты) было просто оживлено, то гавань торговой столицы острова кишела судами всех типов, размеров и народов. Широкие, ярко разукрашенные греческие дромоны скользили мимо скромных славянских ладей. Реже, но попадались воинственные драккары викингов и богатые убранством ганзейские когги. Зато непривычно много было расписных венецианских галер.
Воевода Ахилл тяжело вздохнул – раньше, чтобы проплыть по заливу Золотой рогу, соединявшему Внутреннее (прим. – византийское название средиземного моря) и Понтийское моря константинопольская таможня требовала такую лютую пошлину, что западные латины семь раз думали, чтобы торговать в Корсуни. Сейчас после падения Царьграда, хваткие венецианцы захватили торговую брешь и уже не выпускали ее из рук.
В Корсуни, по совету, оно же приказу, Кирилла, воевода распорядился сделать дневную остановку – поклониться древним православным святыням и получить благословение местного митрополита перед дальнейшим странствием. До сих пор плыли они по землям давно изведанным и освоенным еще прежними греками. Далее им предстояло свернуть на север чтобы проплыть мимо западного берега Тавриды и против течения Борисфена углубится в дикие степные просторы.