Дмитрий Поляков – Империя. Небо (страница 4)

– Ты на что наш род Ангелов позоришь, ирод. Про тебя весь город судачит. Меня не уважаешь, так память батьки и матери покойных не тронь. Креста святого на тебе нет, паскуда.

«Ну раз до усопших родителей дошло значит действительно натворили изрядного» – подумал Сева, как его называли все близкие люди, а вслух спросил. – Не ори ты так, тетка Евдотья, без тебя голова раскалывается. Скажи толком – что случилось-то?

– А ты поди до воеводы Ахилла да его и спроси – как раз тебя к себе зовет. – чуть успокоилась тетка – Он тебе разъяснит, что случилось, так что быстро дойдет. Немедля кличет.

С одной стороны, Сева рад был сбежать из духоты дома и от гневных криков громкой тетки, с другой стороны раз воевода Ахилл зовет к себе, то значит дело действительно плохо и придется давать ответ. Только непонятно на какой вопрос. Всеволод одним глотком допил из чарки остатки кваса, натянул походя разношенные лапти и в чем был выкатился на крыльцо мазанки.

С полого холма, на котором расположился дом, открывался чудный вид. На многие километры вширь разбегался простор Сурожского (прим. – Азовского) моря, по которому белыми точками виднелись паруса рыбацких лодок. Лишь далеко впереди, на горизонте, вырисовывалась неясным Таврида. В хорошую погоду и Корчев (прим. – Керчь) видно бывает. Справа пока темнеют, а скоро зацветут зелеными лозами ряды бесконечных виноградных плантаций. Влево, петляя сквозь поля, уходила ниткой пыльная дорога, которая вела в сторону Атамани (прим. – Тамань) и далее к берегам негостеприимного Понтийского (прим. – Черному) моря.

День был весенний, прозрачный и ясный. Голова медленно отпускала и Севе сразу захотелось искупаться. Он даже спустился к морю по узкой каменистой тропе и намочил голову, зачерпывая холодную воду широкими ладонями, но нырнуть не решился.

Всеволод, не торопясь, откладывая неминуемую расправу, двинулся в сторону дома воеводы, который был вовсе не тем княжьим теремом, как на берестяных картинках, а обычной избой, только чуть побогаче и с высоким резным крыльцом. Впрочем, и избы в Тьмутаракани в нынешние времена были строением не дешевым, а потому редким.

Толи дело раньше. Рассказывают был здесь богатый древний город, принадлежащий Хазарскому каганату. Место, где пересекались торговые пути греков, персов, варягов. Разбив воинственных хазар, легендарный князь Мстислав Храбрый обманом занял приморскую крепость с неприступными стенами и основал здесь свое славянское княжество Тьмутаракань. Народу здесь было тьма-тьмущая, поэтому так место и назвали, а за ним и портовый город. Правда говорили, что и гадов, земноводных и летучих, в перевозимых иноземных купцами съестных товарах было немало.

Но потом хоть и далекая, но могучая Византия постепенно прибрала к рукам торговлю и вытеснила славянских купцов, а за ними и князей, но местная дружина осталась здесь сторожить нужные всем торговые пути. А Тьмутаракань стали называть на греческий манер Матархом.

Так было до прихода монгол. Те, покорив государство гордых алан и перевалив через горы Кавказа, прокатились степным пожаром до реки Калки, разбив там русско-половецкое войско, а на обратном пути сожгли все прибрежные города Понтийского и Сурожского морей. Всеволод, хоть и был мал, но смутно помнил эти времена.

Лишь долгое десятилетие спустя город стал медленно оживать, на месте пепелищ появились новые дома, отстроили торговый порт и постепенно стали возвращаться люди.

За этими думами, не встретив никого по дороге, только злой голодный пес обругал его из-за плетня, Сева дошел до резной избы Ахилла, нехотя взошел на широкое крыльцо и мягко, просительно постучал костяшкой по входной двери.

– Кто там? Заходи. – зычно прозвучало изнутри терема, и Сева громоздко протиснулся внутрь через темнеющий проем горенки.

Воевода Воислав, которого все называли по прозвищу Ахилл, стоял у окна, вглядываясь в голубую даль, как будто мечтая о чем-то минувшем, и его задумчивое выражение лица вовсе не соответствовало матерому облику.

Был он громаден и кряжист, как старый могучий дуб. Выбритую наголо, кроме небольшого пучка волос за ухом, голову украшала окладистая седая борода, а морщинистый лоб наискось пересекал глубокий сабельный шрам. В последнее время Ахилл ощутимо прибавил в весе, погрузнел, но встретиться с ним в драке, или, упаси, бог в сече до сих пор не хотел бы ни один из ночных тятей, живущих в окрестностях Матарха.

Воевода медленно повернулся и в свою очередь оглядел внезапно поскромневшего Всеволода. Перед ним стоял крепкий высокий парень с короткими курчавыми волосами, прямым носом, высокими скулами и длинными руками словно предназначенными для рукопашных схваток. Одет был молодец в поношенную холстяную рубаху, перепоясанную кожаным поясом, и свободные порты. Обут в пыльные, мохнатые лапти

Ахилл молча взял с подоконника дорогой византийский кувшин и без размаха метнул, так что Сева едва успел уклониться, только цветными осколками окатило.

– Ты чего как новгородский ушкуйник ходишь. Не дружинник, а черт расписной. – рыкнул воевода. – Голову не бреешь как принято по-варяжски! Выгоню тебя из матархской дружины, пойдешь в море рыбачить или к селянам виноградничать.

Всеволод не ответил, пережидая грозный припадок воеводы.

– Эх разбаловал я вас. Ну, ничего, вы еще у меня попляшете! – сказал Ахилл и перешел к делу. – Ты чего вчера шельмец, возле дома моего ошивался, камни в окна кидал. Думал я не узнаю – кто это! К дочери моей клинья свои подбиваешь? Я тебе расскажу, как к незамужним девкам без отцового благословения лезть.

Сева виновато молчал, смотря вниз на недавно выметенный пол, и воевода продолжил:

– К Ясении моей приходил? Признавайся! – спросил Ахилл и тут за дверью в соседнюю комнату скрипнула половица и легкий девичий шаг улетел в отдаление – Тебя спрашиваю!

– Может я посвататься хотел. – гулко перебил Всеволод. – Имею право.

– Ага. Ночью. Право. Весь город перебудил, так жениться невтерпёж было. – тут внезапно воевода усмехнулся в седую бороду. – Узнаю отца твоего в эти годы. Тот тоже совсем не ангел был, хотя и Ангелом звался.

– А тебя за что дядька, Ахиллом прозвали. – переводя тему на безопасную, спросил Слава, хотя слышал эту историю уже бесчисленное количество раз.

– Был я знатный воевода в варяжской страже в Константинополе, за что славный басилевс Исаак даровал мне звание непобедимого героя Ахиллеса, «не-вскормленного грудью» (прим. – перевод имени Ахиллес с греческого). – ответил воевода. – А тебя твой отец Алексей хотел воспитать витязем всевластным. Оттого и назвал Всеволодом. Только не вышло ничего у него, по-видимому. Хорошо Ангел не дожил до такого позора – сгинул на Калке.

Глава 2. Степь в окрестностях Каракорума. Апрель 1235 г.

Небо было холодное, низкое и хмурое. Свинцовыми тучами оно перекатывалось над длинными стелящимися холмами, словно придавливая их к земле. Показывая мужское первенство верховного духа вечного синего неба Тенгри над матерью земли Этуген.

Уже наступало время молодой травы и серый монотонный пейзаж все чаще перемежался легкими зелеными островками. Еще случались ранние заморозки и редкие кустарники покрывались белым, но днем на солнце весна полноценно вступала в свои права. Еще немного и загорится степь разнотравьем – начнется благодатное время для пастбищ, и покровитель скотоводства Дзягачи-тенгери выгонит отощавшие за зиму табуны, стада и отары на приволье предгорья.

– Вот зачем интересно великий хан Чингис основал свою столицу в такой глуши? – вопрос был скорее риторический, поскольку за долгое время пути братья по отцу Орда-Ичен и Бату обсудили его неоднократно.

– Наш дед Темуджин – Бату позволил себе по-семейному использовать исконное имя Чингисхана – родился и вырос еще дальше на самом краю степи. Отец рассказывал, что, когда дед искал место для столицы своей империи он осмотрелся с холма вниз и долина Орхона напомнила ему родину. Такие же черные камни и тонкая нить реки. Так он и определил место для столицы Империи – Карокорума. К старости дед становился сентиментален.

– Что не мешало ему разорять города по всему свету и насыпать до небес горы черепов в бесконечных походах. – добавил Орда-Ичен.

– И мне кажется Чингисхан не очень любил Каракорум. Слишком шумно и людно для него. – продолжил Бату. – Дед ценил место в седле важнее удобства, а натянутая тетива звучала для него куда громче звона радостных кимвал (прим. – древний музыкальный инструмент в виде двух металлических тарелок). «Самая большая радость для мужчины – это побеждать врагов, гнать их перед собой, отнимать у них имущество, видеть, как плачут их близкие, ездить на их лошадях, сжимать в своих объятиях их дочерей и жен.» – так по его велению деда написано на его могиле.

– Ну наш дядя Угедей-хан пошел дальше и решил возвеличить свое имя в веках. «И дух Тенгри подсказал ему место среди черных гор, чтобы здесь он построил столицу, не имеющую себе равных во всей степи и за ее пределами». – сказал Орда.

– Пьяницы обычно набожны. – и оба брата тихо рассмеялись и снова между ними установилось ровное молчание, вызванное неторопливой монотонностью многомесячного конного перехода.

Их младший брат Тука-Тимур, который одновременно являлся и нукером-телохранителем Бату, ехал чуть поодаль, а небольшой отряд, собранный из лучших багатуров улуса еще дальше, так что никто не мог услышать крамолу этой шутки.