Дмитрий Пейпонен – В поисках пятого угла. Часть первая (страница 4)

Второе – это социальная среда. Никто, конечно, не подходит к нам и не объясняет, но именно социум на своем примере дает понятия о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Здесь же и какие-то религиозные понятия. Можно быть хоть эталоном атеизма, но вырастая именно в этой среде, мы невольно черпаем какие-то основные понятия. Ребенок – чистый лист. Это так природой устроено, чтобы он самообучался, глядя по сторонам. Почему, кстати, дети жестоки порой настолько, что сам доктор Геббельс бы всплакнул? Да потому, что эти ячейки их сознания еще не заполнены – дети не жестоки, у них просто отсутствует понятие жестокости (удобно, правда?). Да и с совестью у детей не все хорошо. Зачастую базовые понятия доходят до них весьма ощутимо – через пятую точку, посредством ремня. Но доходит. И вот так, постепенно, по кирпичикам, строится этот монолит, который нам потом не дает покоя.

Третье – это результат анализа и сопоставления, то есть, личный опыт. Причем это происходит без нашего участия, оно формируется как-то само собой, постепенно, пока не завершается строительство. Опять же, случай из личного опыта. Точнее, два. Они очень хорошо иллюстрируют, как происходит формирование совести. В раннем детстве у меня был очень классный игрушечный вертолет. Красный. С пропеллером, который крутился, когда вертолет катился по полу, при этом он громко тарахтел, как положено настоящему вертолету. Жили мы тогда в городе Воркута, в краю полярного лета и леммингов. Лемминги – это такие специальные тундровые хомяки, которые периодически, по непонятной причине, самоубиваются, толпами бросаясь в Северный Ледовитый Океан. Так вот, отец принес мне из тундры лемминга. Хомяк был не очень шустрый (возможно, он готовился к великому походу в никуда) и однажды попал под колеса вертолета. Вертолет, конечно, не катился сам, катил его я. Лемминг тут же приказал всем долго жить и помер. Родителям я объяснил, что тот не успел перебежать дорогу. Так вот, за этот случай совесть не мучает. На момент гибели несчастного лемминга от моей руки я был настолько мал, что не то что совесть, а вообще, сами понятия «хорошо-плохо» только-только начали появляться в моей голове. Прошло сколько-то лет. И у нас появился другой хомяк, обычный, без генетической программы к самовыпиливанию, белый и пушистый. И однажды мой младший брат (тот был совсем маленький), на моих глазах жахнул его дверью так (нечаянно, конечно, просто животина периодически свободно гуляла по квартире), что чуть не перерубил его пополам. Мало того, что я это видел, я мог спокойно предотвратить катастрофу. Но, в силу детского извращенного любопытства, не стал этого делать. Хомяка с почестями похоронили, а ночью вдруг проснулся во мне вот этот самый голос и начал бубнить, что я поступил отвратительно, что если бы не я, хомяк сейчас бы ползал, как обычно, по шторам или скребся в своей клетке. Это был шок. Мой детский разум не был к такому готов – мне не понравился такой расклад – родители не наругали, не наказали, даже пожалели и обещали нового хомяка, белее и пушистее прежнего. А тут – здравствуйте! Эта пытка продолжалась почти всю ночь. И это было мое первое осознанное знакомство с совестью. И тогда я понял, что если хочешь спокойно спать, нужно стараться предотвратить гибель хомяка. И до сих пор, нет-нет, да кольнет что-то… (Кстати, хочу пояснить: больше по моей вине в этом мире не погиб ни один хомяк, а то может сложиться впечатление, что я с раннего малолетства только и делал, что мочил этих милых грызунов).

Четвертое – это опыт поколений. Понятно, что каждый из нас не может подключиться к этому источнику. Но, слава богу, придуманы книги. И именно из книг мы (особенно в детстве и ранней юности) черпаем то, с чем в реальной жизни не всегда есть возможность столкнуться) Помните, как у великого Владимира Семеновича (процитирую полностью, так как это именно то произведение, из которого ничего выбросить не получится):

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф.

Детям вечно досаден

Их возраст и быт —

И дрались мы до ссадин,

До смертных обид,

Но одежды латали

Нам матери в срок,

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,

И сосало под ложечкой сладко от фраз,

И кружил наши головы запах борьбы,

Со страниц пожелтевших слетая на нас.

И пытались постичь

Мы, не знавшие войн,

За воинственный клич

Принимавшие вой, —

Тайну слова «приказ»,

Назначенье границ,

Смысл атаки и лязг

Боевых колесниц.

А в кипящих котлах прежних боен и смут

Столько пищи для маленьких наших мозгов!

Мы на роли предателей, трусов, иуд

В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам

Не давали остыть,

И прекраснейших дам

Обещали любить;

И, друзей успокоив

И ближних любя,

Мы на роли героев

Вводили себя.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:

Краткий век у забав – столько боли вокруг!

Попытайся ладони у мёртвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев

Ещё тёплым мечом

И доспехи надев, —

Что почём, что почём!

Разберись, кто ты: трус

Иль избранник судьбы,

И попробуй на вкус

Настоящей борьбы.

И когда рядом рухнет израненный друг

И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,

И когда ты без кожи останешься вдруг

Оттого, что убили его – не тебя, —

Ты поймёшь, что узнал,

Отличил, отыскал

По оскалу забрал —

Это смерти оскал!

Ложь и зло – погляди,

Как их лица грубы,

И всегда позади

Вороньё и гробы!

Если мяса с ножа

Ты не ел ни куска,