Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 85)

Субсидирование из Токио деятельности российских революционных и оппозиционных партий не повлияло сколько-нибудь заметным образом ни на итог русско-японской войны, ни на ход русской революции, которая развивалась по своим внутренним законам. В этом смысле японская разведка сработала в Западной Европе вхолостую и огромные средства были потрачены напрасно. Все обильно сдобренные японским золотом начинания, соответствовали ли они объективным потребностям освободительного движения в данный момент или нет, не оказали серьезного влияния на события внутри России. Обе финансировавшиеся Японией межпартийные конференции (Парижская 1904 г. и Женевская 1905 г.) вопреки ожиданиям их устроителей не привели к созданию сколько-нибудь прочного блока партий. Более того, подозрения о причастности к проекту партийного единения японцев явились препятствием к образованию широкого фронта революционных партий. Поэтому их подрывная деятельность во многом «явилась контрпродуктивной для дела революции»[1236]. Точно так же не состоялось «запланированное» на июнь 1905 г. вооруженное восстание в Петербурге, провалилась попытка ввоза оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом этого года. Успешно закончившееся в конце 1905 г. путешествие парохода «Сириус», доставившего на Кавказ порядка 8 тыс. винтовок и большое количество боеприпасов, также нет оснований расценивать как событие, решающим образом повлиявшее на ход освободительного движения в России. Достаточно сказать, что в декабре 1905 г. только в одном (Озургетском) уезде Грузии действовало до 20 тыс. повстанцев. В общем, как выяснилось, партийных функционеров «купить» можно, а революцию – нет, и, таким образом, деятельность Акаси с самого начала была обречена на неуспех.

Самой успешной операцией японской разведки стал сбор секретных сведений о России на самой ее территории, особенно в предвоенные годы. Царский режим оказался не в состоянии противостоять ее натиску и эту важнейшую фазу войны на «невидимом фронте» (как, впрочем, и на фронте видимом), несмотря на ряд частных успехов, проиграл. Безответственность и гнилость верховной власти, рутина, непрофессионализм, меж– и внутриведомственные противоречия, серьезные организационные и кадровые просчеты, отчасти недостаточное финансирование – таковы причины, по которым японская разведывательная сеть в России, которая была создана еще в довоенный период, раскрыта и обезврежена не была. Так же неудовлетворительно, как и контрразведка на территории империи, в предвоенные годы сработала российская военная разведка за рубежом. В результате русское командование не имело достоверных сведений ни о стратегических планах будущего противника, ни о численности японских вооруженных сил, систематически занижая ее в своих расчетах. Несостоятельность военной разведки и, как следствие, недооценка противника в конечном итоге привели Россию к поражению в этой войне.

Провалы и недоработки военной разведки пришлось исправлять уже в ходе самой войны силами гражданских ведомств. Наибольшие успехи в этой сфере связаны с деятельностью специальной секретной службы, так называемой «шанхайской агентуры», образованной в начале апреля 1904 г. по «высочайшему повелению» по ходатайству наместника на Дальнем Востоке. Созданная «на ходу» и вынужденная действовать в крайне неблагоприятной, практически, военной обстановке, через считанные месяцы после возникновения она превратилась в мощный разведывательный центр с разветвленной агентурой, которой удавалось одинаково успешно бороться как с японской разведкой на Дальнем Востоке, так и поставлять русскому военному и политическому руководству ценнейшую и разностороннюю информацию о противнике. Наряду с этим глава шанхайской «разведочной службы», бывший российский посланник в Корее А.И. Павлов и его сотрудники, чиновники МИД и Министерства финансов, занимались негласным «руководительством» китайской и корейской прессы, слежкой за передвижениями японских морских офицеров по странам Юго-Восточной Азии и в Индонезии, закупали для эскадры Рожественского уголь и вспомогательные суда, трудились над организацией диверсий в тылу японской армии, покупали и доставляли продовольствие в блокированный японцами Порт-Артур, а после его сдачи участвовали в эвакуации на родину раненых солдат гарнизона и нескольких тысяч гражданского населения.

Параллельно «шанхайской агентурой» были собраны ценные сведения о деятельности на Дальнем Востоке Великобритании, которая, фактически, явилась «нештатным» участником русско-японского вооруженного конфликта. Не удивительно, что близкое знакомство с подданными этой страны в Индокитае привело российского консула Бологовского к заключению, что «главным и единственным» врагом России на Востоке была не Япония, а именно Англия. «Не Россия борется в настоящее время с Японией, – писал он в августе 1904 г., – а русское влияние на Востоке с английским влиянием»[1237]. На это нередко указывали и русские периодические издания консервативного направления.

После войны опыт и связи, приобретенные «шанхайской агентурой» в 1904—1905 гг., остались невостребованными. Ее руководитель, который для России смог сделать несопоставимо больше, чем полковник Акаси для Японии, был неосновательно заподозрен в крупных злоупотреблениях и отправлен в отставку, став, таким образом, жертвой интриг военной бюрократии и недобросовестных журналистов. Высшее руководство страны оказались не в состоянии по достоинству оценить не только работу, проделанную его секретной службой в годы войны, но и необходимость ее продолжения в послевоенный период, – все предложения на этот счет в Петербурге были проигнорированы.

Театр русско-японской войны 1904—1905 гг. явился также передним краем идейно-пропагандистской борьбы Японии и России. Важнейшей «площадкой» их культурного соперничества стала туземная и иноязычная печать стран Дальнего Востока. К освоению здешнего идейно-пропагандистского пространства Токио приступил еще в середине 1890‐х годов, сразу после своей победоносной войны с Китаем. Союзный договор 1902 г. с Великобританией, заключенный, по признанию самих японцев, преимущественно «для противодействия поступательному движению России на Востоке», укрепил позиции Японии на мировой арене и стал краеугольным камнем всей ее внешней политики[1238]. В результате с первых дней вооруженного конфликта с Россией японская пропаганда рука об руку с британской повела наступление широким фронтом, наряду с негласным субсидированием «независимой» дальневосточной прессы, используя методы активной открытой антирусской агитации. Годовой бюджет ее центрального пропагандистского аппарата, по русской оценке, составлял не менее 10 млн иен, или сумму, кратно превышавшую траты японского Генштаба на разложение своего противника изнутри путем тайного финансирования его революционных партий и военно-технической подготовки вооруженного восстания в России.

Благодаря всему этому, в первые месяцы войны Япония доминировала на региональном и западном информационном пространстве, убеждая мировое сообщество, что не она, а Россия является подлинной виновницей и инициатором вооруженного конфликта на Дальнем Востоке. Успех Японии в позиционировании себя как миролюбивой, бескорыстной, цивилизационно близкой Западу державы получил в ее дальневосточной пропаганде парадоксальное преломление. Он позволил Токио отбросить первоначальные тревоги относительно возможного вступления в войну на стороне России других западных стран, движимых опасениями «желтой угрозы», и активизировать паназиатскую пропаганду среди своих ближайших соседей и соплеменников. «Япония стремится сгруппировать вокруг себя все народы Востока, дабы новой коалицией стран желтой расы оказать могущественный противовес всякому влиянию белолицых», – заключил Л.Ф. Давыдов, воочию наблюдая работу ее пропагандистской машины на Дальнем Востоке[1239]. В годы русско-японской войны Япония пошла по пути идеологической ассимиляции (по терминологии Альфреда Рибера[1240]) азиатских народов – ближайшего объекта своего культурного воздействия. Ее паназиатская пропаганда, с одной стороны, стала ферментом для активизации антиевропейских настроений в Китае и Корее, с другой – выступила частью «лексикона власти» Токио в Азии, явившись идеологическим фундаментом для продолжения экспансии Японии на Азиатском материке и ее попыток утвердить там «новый порядок» под своей эгидой четверть века спустя. Культура самой Японии 1890—1945 гг., считает Вера Маки, «была пропитана чертами колониальной и имперской державы, сама японская идентичность являлась идентичностью субъектов империи»[1241].

Стеснительные условия, в которые, вопреки предостережениям дипломатов, японские власти поставили своих и зарубежных военных корреспондентов в годы русско-японской войны, способствовали сохранению военных секретов. Однако последовавший массовый отъезд из японских пределов представителей иностранной прессы явился серьезным ударом по возможностям и потенциалу пропагандистской деятельности Токио. Эта коллективная акция протеста изначально дружественной печати сильно уменьшила возможности воздействия на нее японской пропаганды и превратила журналистов при русских войсках в Маньчжурии в монопольных поставщиков дальневосточных известий и комментаторов войны с места ее главных событий. Между тем, как замечает современный исследователь[1242], именно характер новостей с театра войны выступал основным фактором в получении Японией внешних займов. Перспектива же потерять кредит на Западе для нее была равносильна военному поражению. К осени 1904 г. ее доминирующее влияние на дальневосточную печать также было утеряно, а выхолощенная цензурой японская пресса теряла авторитет внутри и вовне («каждая попытка внедрить тотальный контроль подрывает воодушевление общественности», – отмечает С. Фёрстер[1243]). В результате машина японской пропаганды забуксовала, и противная сторона получила возможность перейти в пропагандистское контрнаступление.