Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 75)

Непосредственное общение с прессой, равно открытое и конфиденциальное, было отдано на откуп дипломатических представительств Японии. По наблюдению британского публициста Альфреда Стэда, в годы русско-японской войны повсеместно они стали выполнять несвойственные им функции «центров по распространению военных новостей»[1041]. На Дальнем Востоке одну из ключевых в этом смысле ролей играло Генеральное консульство Японии в Шанхае, тогда – всекитайском центре издательского дела[1042]. По данным русской разведки, к началу войны консульство негласно дотировало не менее десяти из 14-ти выходивших здесь периодических изданий: пять из шести китайских газет (три с китайскими названиями: “Sin’-Van’-Pao”, “Tun-Van-Hu-Pao”, “Nan-Fang-Pao” и две с английскими: “Universal Gazette” и “Eastern Times”) и все имевшиеся англоязычные, общим числом тоже пять: “North China Daily News” (субсидия – 5 тыс. долларов в месяц), “Shanghai Mercury” (2 тыс. долларов), “Shanghai Daily Press” (1,5—2 тыс. долларов), “China Gazette” (1 тыс. долларов) и “Shanghai Times”, размер секретной субсидии которой российским спецслужбам остался не известен. Ежемесячно тратя на подкуп периодической печати порядка 30 тыс. долларов США, японское Генконсульство, таким образом, установило негласный контроль над прессой Среднего и Южного Китая. В других крупных городах Поднебесной – Пекине, Тяньцзине, Гонконге – японцы тем же способом воздействовали на десятки китайских газет и многие англоязычные: “Hong-Kong Telegraph”, “China Mail”, “Hong-Kong Daily Press”, “China Times”, “Peking and Tientsin Times”, “Tientsin Daily News” и др.

Региональная пресса, не охваченная японской «опекой», по свидетельству очевидца, «была всегда без известий, блуждала во тьме». Полосы же подконтрольных Японии изданий украшали «целые колонны телеграмм из Токио, Осака, Сеула, Ньючуанга», полученные от токийского Пресс-бюро; «публика, жаждавшая известий, предпочитала поэтому чтение прояпонских газет»[1043]. Попытки некоторых изданий привлечь альтернативные источники информации и тем ослабить японский контроль пресекались распространением слухов, порочивших «взбунтовавшегося» редактора. Так, намерение издателя “Peking and Tientsin Times” A.M. Вогам-Смит «насколько возможно непредвзято» ознакомить читателей с официальными сообщениями не только Японии, но и России было нейтрализовано выдвинутыми японской газетой “Ji-Ji” в ее адрес обвинениями в получении мифической русской дотации. Оправдываться госпоже Вогам-Смит пришлось со страниц токийской “Japan Times”[1044], однако с тех пор в местных журналистских кругах за ее газетой утвердилась репутация «бесспорно прорусской»[1045].

В России понимание необходимости воздействовать на общественное мнение Китая в благоприятном для себя направлении появилось в середине 1890-х годов – одновременно с осознанием Маньчжурии зоной своего влияния. Однако дальше издания в Тяньцзине в 1895—1896 гг. газеты “Go-Ven’-Pao”, откровенно прорусской и потому маловлиятельной, дело поначалу не пошло. Ее титульным редактором выступил бежавший из Сеула от преследований японцев русский моряк и архитектор А.И. Середин-Сабатин, а фактическим издателем – военный атташе в Китае полковник К.И. Вогак. «Как бы [мы] материально ни обеспечили свою казенную газету в Китае, – объяснял позднее Середин-Сабатин фиаско “Go-Ven’-Pao”, – она не имела бы никакого влияния уже потому одному, что была бы казенная, что скрыть нельзя ни в каком случае»[1046]. Между тем, с каждым годом потребность в иноязычном прорусском органе на Востоке приобретала все большую остроту. «Этот вопрос не может не зародиться, – писал в 1903 г. финансист Н.А. Распопов на страницах “Нового Времени”, – когда русскому человеку приходится присутствовать при той возмутительной травле, которой англичане и японцы подвергают на Востоке все русское … выставляют дикарями, обманщиками, смутьянами, насильниками и т.д. И не только в политике, а решительно во всем: в международных отношениях, во внутренней государственной жизни, в промышленности и торговле, даже в домашнем быту… Эта ложь и глупость никогда и никем не опровергается и приобретает потому значение непреложной истины. Эти ложь, злоба и глупость создают общественное мнение невежественной, грубой и увлекающейся массы. Она мешает естественному развитию нашей экономической жизни … она создает нам, наконец, вечные политические осложнения»[1047].

На Дальнем Востоке накануне русско-японской войны дружественной России периодической печати (не считая семи малотиражных русскоязычных газет в зоне КВЖД) не существовало. Вся имевшаяся оказалась пронизана русофобством, «подогретым» прояпонски настроенной прессой Великобритании и США и затем «реэкспортированным» (по выражению Н. Симадзу[1048]) в западную официальную и неправительственную печать. С момента заключения англо-японского союза в начале 1902 г. руководители лондонской “Times” «поощряли Японию выступать против русских», видя «свою задачу в привлечении симпатий британцев к Японии вплоть до оказания ей военной помощи, – констатируют историки этой газеты, – в годы войны “Times” оказывала японцам столь горячую поддержку, что газету даже считали исходной виновницей этой войны»[1049]. В подоплеке такого курса лондонского официоза лежало убеждение консервативного кабинета А. Бальфура, что русско-японский конфликт выгоден Британии тем, что, во-первых, ослабляет Россию, и, во-вторых, делает ее более сговорчивой в других внешнеполитических вопросах[1050]. В результате в России многие были убеждены, что ответственной за вооруженное столкновение c Японией являлась единственно русофобская пресса. «Исключительно только газетный поход на Россию с восхвалением прогресса и силы Японии, подбадриваемый не скупою на то же английской прессой, он только и создал войну», – писал в 1904 г. очевидец, православный миссионер[1051]. «Японские победы одержаны были в редакциях лондонских газет и телеграфных агентств», – язвило петербургское «Новое Время»[1052].

В 1900 г. изучением публикаций дальневосточной периодической печати по собственному почину занялась группа студентов Восточного института во главе с профессором-японистом Е.Г. Спальвиным. Наиболее качественные обзоры печатались в приложении к «Известиям Восточного института» под названием «Летопись Дальнего Востока». «Летопись» была замечена в Петербурге. На «высочайшей» аудиенции в июне 1902 г. директор института А.М. Позднеев удостоился лестного отзыва императора о работе его подчиненных по ознакомлению России с текущими событиями жизни дальневосточных стран. Тут же Николай II спросил «о возможности для Института обратно ознакомлять Восток с событиями жизни русской»[1053]. Подобным ресурсом владивостокский институт не располагал, но сама постановка вопроса симптоматична. Практическим последствием «высочайшего» внимания явилось то, что с 1902 г. институтская библиотека вместо ранее поступавших 17-ти центральных японских газет стала получать уже 135 периодических изданий, либо выходивших в странах Дальнего Востока, либо тематически посвященных ему, на английском, французском, немецком, китайском, японском и корейском языках. Вместе с тем, тираж институтской «Летописи» (700 экземпляров), которая печаталась вплоть до 1905 г.[1054], не предполагал знакомства с ней широкого читателя. В годы войны русские штабы в Маньчжурии анализировали туземную и иноязычную дальневосточную прессу самостоятельно, но в значительно меньшем объеме, нежели студенты Восточного института.

С началом войны с Японией проблему воздействия на зарубежную периодику стали активно обсуждать в русских дипломатических кругах. Глядя на «большую радость» англичан по поводу военных успехов Японии, консул в Гонконге К.Ф. Бологовский уже в середине февраля 1904 г. предлагал МИД тотчас и «не жалея денег, купить американскую прессу – по вопросу о желтой опасности Антильским островам и германскую – по вопросу о желтой опасности Шантуну»; Николай II, прочитав депешу Бологовского, не возражал[1055]. Вскоре вопрос о создании собственной газеты на Востоке рассматривался уже на самом высоком уровне. Министры финансов, иностранных и внутренних дел и сам император единодушно высказались в пользу такого издания. В Петербурге надеялись, что будущая газета получит распространение не только в Китае, но (в англоязычной версии) и «среди населения Индии, Индокитая и вообще на Дальнем Востоке»[1056]. При этом формирование какого-либо центрального пропагандистского аппарата применительно к Дальнему Востоку, подобного токийскому Пресс-бюро, судя по известным нам документам, не обсуждалось и не планировалось.

Уловив настроения монарха, в феврале 1904 г. наместник Е.И. Алексеев распорядился начать издание в Пекине газеты “Jen-Tu-Pao”. С тех пор наместник и его штаб превратились в главных координаторов российской агитационно-пропагандистской работы в дальневосточном регионе, оставляя решение стратегических вопросов за центральным правительством с царем во главе. Создателем же самой газеты выступил руководитель пекинского отделения Русско-Китайского банка Д.М. Позднеев – младший брат директора Восточного института. К июлю 1904 г. “Jen-Tu-Pao” приобрела штат постоянных китайских корреспондентов, установила связи с другими городами Китая, обзавелась собственной типографией и до 500 подписчиков[1057]. Русской казне это начинание обошлось в 15 тыс. серебряных (мексиканских) долларов. На волне успеха “Jen-Tu-Pao” в штабе наместника родилась идея издания ее аналога в Мукдене. Создание и общее руководство вторым синоязычным «русским» печатным органом наместник возложил на военного комиссара Мукденской провинции полковника М.Ф. Квецинского. Газета, редактировать которую тот сначала поручил студенту-китаисту Восточного института В.И. Николаеву, а затем китайцу Wong-Shih-Shang[1058], была названа “Shenqing-Pao”. Выход ее восьми номеров в месяц, каждый тиражом в 5 тыс. экземпляров, обходился русскому командованию в без малого 500 рублей. Хотя первый номер газеты появился уже 19 апреля 1904 г., ее штатное расписание из 18-ти китайских редакторов, канцелярских и технических служащих главнокомандующий А.Н. Куропаткин утвердил лишь в конце ноября 1904 г.