Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 69)

Фактически находясь в собственном дворце на положении арестанта, Коджон оставался, однако, связан с внешним миром и был отчасти осведомлен как о происходившем народном движении, так и роли, которую играли в нем бирюковские «ученики». «Корейский император спрашивает об учениках, где они, кто из них при Вас, здоровы ли они, довольны ли Вы ими», – запрашивал Павлов по его просьбе Новокиевское в сентябре 1904 г. «Ученики здоровы, работают усердно для императора и отечества, – также шифром отвечал Бирюков. – При мне Хан и Кан, О-оун-сек в Пуриенге, Ы-юн в Пукчене, Хьен в Новокиевском, Ку в Тенгшенге. … Я был в Сенгжине и обратно. Еду в отряд генерала Бернова в Пикченг»[958].

Антияпонское партизанское движение в Корее продолжалось по крайней мере до поздней осени 1905 г., число понесенных при этом японцами потерь уже к весне 1905 г. приблизилось к двум тысячам. В конце сентября поверенный Коджона в Петербурге Чин-пом-и уверял русских министров, что «руссофильская партия» в Корее «организована на прочных началах», причем «деятельность ее распространяется на все пространство между Сеулом и провинцией Хам-Хынг»[959]; «население, повинующееся указаниям это партии, – утверждал корейский посланник, ссылаясь на полученные с родины сведения, – во всякое время готово доставить русским войскам требуемые сведения относительно количества и расположения японцев»[960]. Подавление этого партизанского движения потребовало привлечения регулярной армии и сопровождалось массовыми казнями как инсургентов, так и вообще всех заподозренных в шпионаже в пользу России. «Японские военные власти распоряжаются в Корее крайне сурово, – писал Павлов в Петербург в сентябре 1904 г., – недавно казнили несколько десятков корейцев, обвиненных в шпионстве для русских. Множество арестовано по тому же обвинению»[961]. О казнях русских шпионов в Корее по приговорам военно-полевых судов в октябре 1904 г. сообщала и японская печать[962].

Подвергая себя смертельному риску, юные корейские «ученики» совершали многомесячные разведывательные рейды по Корее вплоть до окончания русско-японской войны. Добытую информацию они по-прежнему передавали Бирюкову, но если почему-либо оказывались в Китае, – российскому военному представителю («первому военному агенту») полковнику Огородникову. «Прибыли корейцы, – телеграфировал тот в штаб Маньчжурской армии 16 (29) июля 1905 г. – сообщают… [что в] Антунг прибыли 7 июня батальон [в] 500 солдат 21 полка из Кумамото, 12 июня 5 рот артиллерии до 1300 человек, 12 орудий, калибр 8 дюймов с Формозы, 14 июня 400 [человек] кавалерии 18 полка из Кунушумара, прошли Фынхуанчен далее якобы [в] Мукден. … Другой кореец 18 мая был [в] Чинампо… далее 21 мая Пеньян… прибыл [в] Гензан 28 мая… Перед отъездом корейца были [в] Ионхыне 800, Хамхыне 8000, Пукчионе 4000, Матхиолионе 3000, Кионсионе 300 [японских солдат]. Эти войска прибыли из Гензана в январе, кроме того, [в] марте прибыли войска из Японии через Хонуион, прошли Хамхын, но всего от Гензана до Пукчиона 20 000 [солдат], кроме того японских рабочих 10 000»[963].

Помимо Матвея Кима и его соратников о состоянии и деятельности японских оккупационных войск в Корее «шанхайскую агентуру» информировали ее тайные агенты-западноевропейцы – военные, дипломаты, журналисты, коммерсанты, бизнесмены, путешественники и миссионеры, которые по тем или иным причинам оставались на полуострове и после его оккупации Японией, в первую очередь – французы. Еще в апреле 1904 г., сделав на пути из Порт-Артура в Шанхай остановку в Тяньцзине, Павлов выслушал доклад полковника Огородникова об организованном им наблюдении за западным побережьем Кореи с моря. Эту задачу выполнял французский коммерсант Вернон, крейсируя на небольшом (250-тонном) 12-узловом пароходе, команду которого составляли европейцы, китайцы и корейцы[964]. Добытые таким образом сведения полковник телеграфировал в Петербург и в штабы командующего и наместника. Все последующее относительно Кореи руководителю «шанхайской агентуры» пришлось организовывать уже самостоятельно.

Канонерская лодка «Керсэн» (“Kersaint”), стационер французской миссии в Сеуле, дважды в месяц наведывалась в Шанхай, каждый раз привозя Павлову письма от хорошо ему знакомых по прежней службе французских дипломатов – поверенного в делах виконта де Фонтенэ, вице-консула в Чемульпо Берто и других. 1 июля 1904 г. на пути в Европу де Фонтенэ сам заехал в Шанхай и, встретившись с Павловым, рассказал ему о последних сеульских событиях. Кроме того, он ознакомил руководителя «шанхайской агентуры» с текстом очередного личного послания Коджона Николаю II, которое тот вручил ему во время прощальной аудиенции с просьбой передать в Петербург. Вновь указав на притеснения со стороны японцев, корейский император в заключение письма подчеркнул: «Твердо надеюсь, что милостивыми заботами Вашего величества и под великодушным покровительством России счастье и благоденствие Кореи будут обеспечены и существующие дружеские отношения между обоими нашими государствами еще более укрепятся»[965].

Незадолго до приезда в Шанхай де Фонтенэ русский камергер возобновил отношения с директором железной дороги Сеул – Ыйджу французcким инженером Г. Лефевром (G. Lefevre). В дальнейшем Лефевр снабжал его важными сведениями о состоянии японского экспедиционного корпуса на полуострове, ходе строительства в Корее новых железнодорожных веток, портовых и прибрежных укреплений, расположении и наполнении японских воинских складов. Несколько корейцев, переодетых японцами, докладывал Павлов главнокомандующему в январе 1905 г., сделали попытку поджечь японские провиантские склады в Чемульпо, «но были схвачены японцами и немедленно казнены»[966]. Еще один француз, Лапорт, начальник корейской таможни того же порта (Чемульпо), информировал русского камергера о ходе японских морских поставок на полуостров; ценные сведения о текущих событиях в Корее поступали и от других секретных сотрудников «шанхайской агентуры» – французов Мартеля и Шаффанжона, советника корейского двора бельгийца А. Делькуана (А. Delcoigne), немца Больяна. В начале 1905 г. Жан Бале, ненадолго наведавшись из Японии в Корею, познакомился с руководителем дипломатической канцелярии генерала барона Хасегава Йосимити, командующего японскими оккупационными войсками, и сумел в общих чертах выяснить у него и офицеров его штаба «военную программу» Японии в Корее. В изложении французского журналиста ближайшие планы Хасегава выглядели следующим образом: «Под командою этого генерала окончательно будут состоять три сводные дивизии; район его ведения – весь Корейский полуостров и правый берег Ялу до перевала Мо-тен-лин; сосредоточение главных сил – на побережье от Гензана до Сондзына и в нескольких укрепленных пунктах по линии Гензан-Пиньян. До выяснения положения у Мукдена и результатов прихода Балтийского флота характер действий Хасегава будет исключительно оборонительный»[967].

Не прошли мимо внимания «шанхайской агентуры» и переброски Японией многочисленных воинских контингентов в Корею в январе – феврале, а затем в апреле 1905 г., как и последующие прибытия сюда менее значительных пополнений. При этом широко и, по выражению Бале, «преднамеренно» распространявшиеся японцами слухи о том, что вновь прибывшие сюда войска предназначены для наступления на русский Дальний Восток, с самого начала были расценены как дезинформация. «Лично Бале относится к сказанному плану кампании на Владивосток скептически, – докладывал Павлов, – и высказывает убеждение, что к осуществлению его во всяком случае не будет приступлено, если японцам не удастся достигнуть решительного успеха над нашей армией под Мукденом»[968].

Среди официальных представителей России за пределами Китая и Кореи самым деятельным сотрудником «шанхайской агентуры» стал консул в Гонконге 38-летний московский дворянин Константин Федорович Бологовский. В 1890 г., как в свое время и сам Павлов, он окончил Морской корпус, несколько лет служил мичманом на Черноморском и Балтийском флотах и участвовал в заграничных походах. В 1893 г. вышел в отставку, перешел в МИД и до назначения в 1903 г. в Гонконг успел поработать во Флоренции, Кардиффе и Ньюпорте. В годы русско-японской войны Бологовский организовал собственную агентурную сеть, опыт деятельности которой обобщил в июне 1905 г. в проекте создания при I Департаменте МИД специального «Азиатского разведочного бюро»[969]. В Гонконге его главной задачей стало отслеживание тайных передвижений японских военнослужащих, и это было совсем не простым делом.

Только за июнь и июль 1904 г. через Гонконг проследовало не менее ста японских офицеров, которые путешествовали под видом китайцев или филиппинцев, странствующих актеров или бродячих акробатов, но никогда – под своими собственными именами и без маскировки. Как правило, они перемещались на рейсовых пароходах, но иногда использовали для этого и английские военные суда. Часто японцы везли с собой громоздкий багаж, с которым старались бережно обращаться. Когда один из таких ящиков разбился в порту при погрузке, из него выпали водолазные костюмы; в бочках и обитых железом ящиках, по убеждению Бологовского, японцы перевозили взрывчатые вещества, торпеды, мины, радиоаппаратуру. Большинство японцев следовало в Европу, но были выяснены и другие пункты их назначения – Южная Африка, Коломбо, Мадрас, Бомбей, Алжир, Джибути, Порт-Саид, Сабанг, Бангкок, Сайгон, Сан-Франциско. В числе этих «путешественников» агентура консула зафиксировала контр-адмирала Сионого, капитанов 1-го ранга Куратцу и Идзино, полковника Аракава, капитана 2-го ранга Куруматцу, морских артиллеристов Катака и Курусима, лейтенанта Того, военного врача Икаебэ, десятки других офицеров, моряков и водолазов, техников и саперов. Бологовский установил, что всеми этими «офицеро»– и грузопотоками в Гонконге негласно распоряжался контр-адмирал Сакамото, бывший начальник Высшего морского колледжа, и даже сумел добыть его фотографию. С помощью своих наблюдательных агентов русский консул тайно сопровождал японцев до Индии включительно, благо один из его филеров, как выразился он сам, владел «индусскими наречиями». «Из письма, перехваченного от здешнего японского шпиона, – сообщал Бологовский в Шанхай в ноябре 1904 г., – узнал, что в местечке Кикирим в трех часах езды от Коломбо сосредоточены уже более трехсот японцев. По-видимому, оттуда будет произведена атака на нашу эскадру»[970].