Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 67)

Замечание Павлова относительно важности передачи донесений секретного агента из Японии имели под собой серьезные основания – разведывательная информация, посланная обычным способом, грозила попасть в руки японских властей. В июле 1904 г. Дессино направил из Шанхая в Иокогаму 40-летнего англичанина Коллинза (H.B. Collins), незадолго перед тем завербованного полковником Огородниковым. Однако первое же шифрованное донесение Коллинза перехватил в Нагасаки японский военный почтовый инспектор, сам агент был арестован и, проведя несколько месяцев в тюрьме, 24 января 1905 г. получил по суду 11 лет каторги. Жалобу Коллинза японский апелляционный суд отклонил[931].

Наместник предложения Павлова одобрил, дело с Бале сладилось, и начиная с 22 июня 1904 г. раз в неделю в Шанхай на французском пароходе из Иокогама стали приходить его шифрованные донесения. Скоро Бале вполне подтвердил авансы, выданные французским консулом. В годы русско-японской войны он оказался самым ценным секретным сотрудником русского правительства на Дальнем Востоке. Работал Бале один, без помощников, и, вероятно, только благодаря этому для местных властей истинные цели его пребывания в Японии так и остались тайной. Поскольку контракт с «L’Illustration» у Бале истекал, по ходатайству Павлова, переданному через Ламздорфа, посол в Париже Нелидов с помощью французских властей приватно добился превращения французского журналиста в токийского корреспондента куда более респектабельной «Figaro».

К 1904 г. Бале прожил в Японии уже без малого 10 лет (начиная с 1893 г., с небольшими перерывами) и даже обзавелся в Токио собственным домом и книжным магазином. Он свободно владел японским языком, водил широкие знакомства в японских правительственных, военных, военно-морских, банковских и финансово-промышленных кругах, удостоверение корреспондента солидной газеты великой европейской державы открывало для него двери других высоких кабинетов. Как журналист он много путешествовал, стараясь посетить и лично осмотреть места дислокации японских сухопутных сил, порты, из которых войска отправлялись на фронт, госпитали, где лечились раненые, верфи, на которых ремонтировались или строились военные корабли. Только в течение лета и осени 1904 г. он побывал в Осака, Фукусияма (где были расквартированы 4-я и 10-я дивизии), Кокура, Нагоя (3-я дивизия), Каназава, Химедзи, на острове Еззо (Хоккайдо) (7-я дивизия) и в других местах. Бале в деталях сообщал о мобилизационных планах и возможностях Японии, о ходе призыва всех категорий ее запасных и новобранцев, о формировании новых резервных и боевых частей, их дислокации, обучении, вооружении, времени и месте отправки в Маньчжурию и Корею, местах их высадки и назначении; о потерях японских сухопутных и военно-морских сил, количестве прибывших в Японию раненых; о настроениях в ее высшем военном руководстве, новых назначениях и взаимоотношениях внутри японского генералитета; о минных заграждениях в Симоносеки, Сасебо, Нагасаки, Кобе, Осака и Токийском заливе и о состоянии береговой обороны этих и других японских портов и бухт; о ходе ремонта поврежденных японских боевых кораблей и перемещениях находившихся в строю (от броненосцев до крейсеров 2-го ранга включительно, поименно о каждом).

Весьма достоверными были его сведения относительно намерений японских военных – ближайших и перспективных. Уже в одном из своих первых донесений (от 2 (15) июля 1904 г.) он изложил план последующих наступательных операций Японии в Китае: «Японское правительство внушает общественному мнению, что Артур будет взят … не позже 7 июля … Вслед за тем 3-я и 4-я армии присоединятся к первой и второй армиям, окружат и уничтожат нашу Ляоянскую армию, затем немедленно займут Мукден, где остановятся на отдых до конца дождливого периода»[932]. Ошибся Бале только в сроках: сражение под Ляояном состоялось в августе 1904 г., Порт-Артур пал в декабре, а крупнейшая и решающая на сухопутном театре битва за Мукден произошла в феврале 1905 г., много позже сезона дождей. «Общее количество японских войск в Маньчжурии, по сведениям из японского Главного штаба, [в] настоящее время определяется в 350 тыс., – извещал он Павлова в конце ноября 1904 г. – … Под Мукденом маршал Ояма предполагает дать в ближайшем будущем еще одно большое сражение, затем приостановить операции до весны»[933]. Так и произошло в действительности.

Большое внимание Бале уделял вопросам политического, экономического и финансового положения Японии. Сведения на этот счет он получал из бесед с высокопоставленными чиновниками японского МИД, Министерства продовольствия, Главного штаба, руководителями военно-морского ведомства и владельцами крупных банков; в числе его конфидентов был один из особо доверенных секретарей последовательно двух сановников, графа С. Окума и маркиза Х. Ито, которые в разные годы возглавляли японский кабинет. Благодаря всему этому, французу нередко удавалось в подробностях узнавать о том, как тот или иной вопрос обсуждался и был решен на заседаниях гэнро и в ходе других совещаний у микадо.

Вопреки информации западноевропейских и японских газет, бодрым заявлениям токийского кабинета внутри страны и его представителей за рубежом, донесения французского журналиста свидетельствовали, что маньчжурская авантюра была для Японии непосильна. Военные расходы (по оценкам Бале – около миллиона иен в день) вызывали огромное напряжение ее банковской и финансовой системы и угрожали развалить хозяйственную жизнь страны. Благодаря постоянным и все увеличивавшимся поборам и налогам население оказалось поставлено на грань нищеты. В июле Бале совершил поездку вглубь Японии и везде отметил «начинающееся общее разорение». «Мелкая торговля, – сообщал он, – уже почти не существует. Даже в больших городах целые торговые улицы опустели, лавки закрыты, жители выселились в деревни. Крупные предприятия также одно за другим прекращают деятельность вследствие прекращения кредита в банках. Последние, кроме “Дайичи” и “Иокогама Специе Банка”, работающих для правительства, все в критическом положении»[934]; «производство на бумагопрядильных фабриках Киото сократилось наполовину; поденная плата рабочим вместо прежних 40 сен – 20 сен; более 5 тысяч школьных учителей уволены [в] видах сокращения расходов»[935]. «Все производства, кроме шелка, чая и очистки риса, прекратились, – читаем в его донесении от 14 августа. – Городское население особенно бедствует; множество самоубийств»[936]. «Среди низших классов населения, – сообщал он 4 сентября, – … выражается решимость приносить все требуемые жертвы, но всякий энтузиазм исчез. Народ желает конца войны, какого бы ни было».

«Поступление налогов происходит с крайними затруднениями. Множество людей бедного класса отказываются платить, скрываются, пассивно дают описывать свое имущество, – писал Бале в середине ноября. – В одном Токио недоимки составляют уже 15 млн иен. Нищета принимает угрожающие размеры. Число пустующих домов в городах с каждым днем увеличивается»; «в некоторых местностях сельские жители демонстративно отказываются жать рис, ссылаясь на то, что весь урожай все равно будет отобран под видом новых налогов. Начались частые случаи дезертирства среди новобранцев и вновь призываемых чинов резерва»[937]. К концу 1904 г. ситуация с недоимками обострилась еще больше: «Новые налоги, особенно на соль, на пассажирское движение по железным дорогам и на ввоз зерна повсеместно вызывают ропот и сильную оппозицию в народе и в печати. Полиция принимает строгие меры, несколько газет закрыто, конфисковано. Город Токио разделен на небольшие участки, особые сборщики недоимок по каждому участку ежедневно обходят все дома, отбирают малейшие поступления. Тем не менее общий размер недоимок растет, для Токио уже достиг 20 млн [иен]. В других больших городах подобное же положение».

Особое недовольство рядовых японцев вызывали нескончаемые мобилизации – уже в начале июля 1904 г. под ружье были поставлены мужчины в возрасте до 42-х лет, в ноябре были призваны «все чины запаса и резерва, проживавшие в Калифорнии, Мексике, Южной Америке и на Сандвичевых островах»[938], а к концу этого месяца – и более старшие возрастные группы. Посетив в конце июля казармы 3-й дивизии в Нагоя, Бале констатировал «присутствие там от 3-х до 4-х тысяч новобранцев из категории не подлежащих призыву, ныне призванных [в]виду исключительных обстоятельств». «В офицерах крайний недостаток, – описывал он увиденное. – … Такие же исключительные призывы произведены в прочих дивизиях … По признанию самих японцев, общее количество выбывших из строя в действующих в Маньчжурии японских войсках составляло к концу июля не менее 25 тысяч». Новые наборы едва покрывали все увеличивавшиеся военные потери: «последний призыв запасных и территориальных, – писал Бале в начале декабря 1904 г., – с трудом дал 20 000 [резервистов], большинство в возрасте [от] 43-х до 45 лет».

Протест населения и новобранцев принимал самые разнообразные формы – от дезертирства и «злоумышленных» крушений воинских поездов (в июне 1904 г. такие крушения произошли на линии Кобе – Хиросима и дважды – на дороге Нагасаки – Модзи, в июле – на линиях Нагасаки – Симоносеки и Хиросима – Симоносеки и т.д.) до бандитизма: «Повсюду в Японии, не исключая Токио, начались усиленные грабежи вооруженными шайками», – сообщал Бале 17 октября 1904 г.[939]