Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 54)

Ухтомский имел и непротокольные, секретные поручения министра финансов С.Ю. Витте – передать Ли Хунчжану треть обещанных в Москве 3 млн рублей за «сговорчивость» в вопросе о Маньчжурской железной дороге и попытаться устроить дельце с предоставлением Русско-Китайскому банку концессии на разработку рудников в соседних с Маньчжурией монгольских аймаках. Хотя командировка Ухтомского состоялась в обход министра иностранных дел (ее инициатором выступил все тот же могущественный министр финансов при молчаливой санкции Николая II), граф Муравьев распорядился, чтобы российский поверенный в делах в Пекине оказал ему всяческое содействие. Ухтомский и его спутники были гостеприимно размещены в здании русской пекинской миссии. «Содействие и искреннейшее радушие достойнейшего А.И. Павлова и консулов наших, – сообщал Ухтомский из Пекина министру Муравьеву, – глубоко тронуло и продолжает трогать моих спутников и меня»[738]. В здании пекинской миссии делегация «человека без всякого служебного положения», как не без кокетства Ухтомский аттестовал себя сам[739], провела полтора месяца, причем отношения с поверенным в делах и его сотрудниками, по отзыву Павлова, по видимости были «самые лучшие».

Между тем, на деле ни идея посылки такой делегации, ни сам князь Ухтомский как ее глава не вызывали энтузиазма у российского дипломата. «В отношении понимания наших ближайших практических интересов [в Китае] он является просто недалеким, поставить его в тупик как нельзя легче, – делился Павлов с графом Кассини своими впечатлениями об этом посланце Витте и царском любимце. – … Ничего у него в голове не улеглось как следует, постоянно сам себе противоречит …. О китайцах, как и вообще о людях, он совсем не умеет составить правильного суждения. С одной стороны, он ставит китайцев на какой-то необыкновенный пьедестал, как что-то высшее и совершеннейшее, чем все другие национальности, а с другой стороны, когда заходит речь о том, чтобы … решить какое-либо дело, – первое, что является у него в голове как средство – это подкупить. О том, чтобы настоять на чем-либо с достоинством и твердо, у него кажется и не зарождается никогда мысль – он этого совсем не понимает. Грустно, обидно и даже совестно слушать те слащавые, льстивые и просто униженные речи, которые он расточает Ли Хунчжану, князьям и всем министрам, так они не вяжутся с полным достоинства и честного убеждения тоном, которого мы всегда держались здесь в переговорах с китайцами». «Зачем соединять высокое звание лица, передающего царские грамоты и подарки, с задачами маленького афериста и поручать ему подпольными приемами устроить дельце, которое в основе, может быть, и имеет политическую подкладку, но по внешнему характеру похоже больше на простое предприятие с целью наживы?» – недоумевал Павлов в том же письме[740].

15 мая 1897 г. над зданием пекинского отделения Русско-Китайского банка был торжественно поднят флаг. Для привлечения симпатий китайцев он представлял собой причудливое сочетание русского трехцветного штандарта с китайским драконом на желтом – «богдыханском» – поле. Впоследствии этот банк выполнял не только функции обычного финансово-кредитного учреждения, но одновременно являлся важным инструментом российского проникновения в Поднебесную. Накануне и в годы войны с Японией заметную роль в секретных операциях России на Дальнем Востоке сыграли директор его пекинского отделения Д.М. Позднеев и особенно его преемник Л.Ф. Давыдов, который прежде работал в шанхайском отделении этого же банка. Первый основал в Пекине газету, которая отстаивала в китайской столице российские интересы, второй стал одним из наиболее деятельных сотрудников «шанхайской агентуры» А.И. Павлова. Через отделение Русско-Китайского банка в Шанхае осуществлялось и финансирование этой секретной службы.

«Рюрикович» Ухтомский был родовит и имел в Петербурге высоких и влиятельных покровителей. В 1890—1891 гг., во время путешествия наследника престола по странам Востока, он входил в его свиту, и в 1893 г. будущий император поручил именно ему написать и издать отчет об этой поездке. Их доверительное общение не прекратилось и после воцарения Николая II, причем одной из специализаций Ухтомского-публициста стали дальневосточные дела; его влияние на императора в этой сфере несомненно. Человек безусловно литературно одаренный, Эспер Эсперович как публицист представлял собой тип бойкого, плодовитого, но совершенно беспринципного писаки, причем задатки авантюриста сказались и в его государственной деятельности. В бытность в 1897 г. в Пекине Ухтомский решил не ограничиться выполнением возложенных на него поручений. Минуя дипломатов (но, очевидно, с санкции Витте), он попытался закулисно договориться с Китаем о получении обществом КВЖД концессии на продолжение железнодорожного полотна до моря, но успеха не достиг, а лишь затруднил дальнейшие двусторонние официальные консультации на этот счет (напомню, что соответствующий договор с Китаем после сложнейших переговоров России удалось подписать только спустя почти год – в марте 1898 г.). Понятно, что об этом демарше князя Ухтомского пекинский поверенный в делах вынужден был известить Петербург, который поспешил отозвать незадачливого «переговорщика». С тех пор в российских дипломатических кругах на князя смотрели косо, и его рост по службе прекратился – он до конца жизни так и остался камер-юнкером. Павлов же со своей, как писал сам Ухтомский, «сказочной карьерой», стал его заклятым врагом. Но случай отомстить представился князю только через много лет.

Сеульская «прелюдия»

Со второй половины 1890-х годов карьера молодого дипломата действительно быстро пошла в гору. В 1898 г. «за отличие» он производится в статские советники, а в сентябре того же года получает назначение в Корею – поверенным в делах и Генеральным консулом. «Ближайшее знакомство Ваше с делами Крайнего Востока и приобретенный Вами опыт за время управления миссиею в Пекине, – писал Павлову министр граф Муравьев 9 сентября 1898 г., – послужили основаниями, в силу коих его величеству благоугодно было назначить Вас на пост нашего поверенного в делах в Сеуле»[741]. 38-летний бывший морской офицер стал, таким образом, одним из самых молодых руководителей дипломатического представительства российской державы за все время существования ее внешнеполитического ведомства. В январе 1902 г. Павлов уже именуется чрезвычайным посланником и полномочным министром при его величестве императоре Кореи. В том же 1902 г. он получает золотой камергерский ключ, вожделенный многими, через год и снова «не в очередь», а «за отличие» – генеральский чин ДСС, а в 1897 и 1901 гг., соответственно, становится кавалером орденов Св. Станислава и Св. Анны (оба – II степени), не считая иностранных наград.

В эти годы Павлов постепенно превращается в одну из ключевых фигур российской политики на Дальнем Востоке. Не случайно, что в списке наиболее выдающихся здешних русских государственных деятелей журналист Гамильтон поместил его на третье место – сразу вслед за министром внутренних дел В.К. Плеве и дальневосточным царским наместником адмиралом Е.И. Алексеевым. Высокой репутации Павлова в Петербурге и успешному продолжению его дипломатической службы не помешала даже его дуэль с военным атташе в Сеуле подполковником Генерального штаба Л.Р. фон Раабеном, который позволил себе бестактные выходки в адрес его жены-американки. Через три месяца после дуэли, в октябре 1903 г., Раабен был отозван на родину, назначен командовать 4-м Восточно-Сибирским стрелковым полком и впоследствии воевал в Маньчжурии[742].

Неотложные дела на несколько месяцев задержали Александра Ивановича в Пекине, и в Сеул он прибыл только в декабре 1898 г., сразу попав из китайского «огня» в корейское «полымя». С 1885 г., когда была учреждена российская дипломатическая миссия в Корее, между ней (тогда еще королевством) и Россией установились особо доверительные отношения. Король Коджон неоднократно просил Россию принять его страну под свой протекторат, но Петербург не счел возможным удовлетворить эти просьбы. Однако в начале 1898 г. в отношениях между странами произошел поворот, за которым последовал очередной виток роста в Корее японского влияния, а в конце 1905 г. – и установление над ней протектората империи микадо. В феврале 1898 г. в бытность посланником в Сеуле Н.Г. Матюнина корейский император официально заявил, что его страна впредь «может обойтись без поддержки России». Месяц спустя Корею покинули российские военные инструкторы[743] и главный советник корейского Министерства финансов СС К.А. Алексеев, которых сразу заместили в первом случае японские офицеры, а во втором – англичанин Джон Маклеви Браун (J. MacLeavy Brown), коммерсант и финансист, тесно связанный с Японией деловыми интересами[744]. Для России эти изменения были оскорбительны по форме и болезненны по существу. Буквально накануне упомянутого демарша корейского монарха министр Муравьев в письме Матюнину с удовлетворением констатировал: «Главными устоями нашего влияния на соседнем полуострове в настоящее время могут служить войско и финансы страны, кои казалось бы необходимым предохранить от всякого воздействия со стороны Японии. В том и другом отношении мы успели уже добиться известных результатов»[745]. «В наши виды никогда не входили корыстные или тем менее завоевательные замыслы… – подчеркивал министр в секретной инструкции Павлову. – Независимое существование [Кореи] всего более может отвечать нашим интересам … Мы никогда не имели в виду навязывать [ей] нашу помощь»[746].