Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 56)

Однако действовать во враждебном окружении было нелегко, и Павлов нервничал. Анализируя его пребывание в Корее, искушенный Карл Вебер, проработавший в Сеуле более 10 лет, позднее писал графу Ламздорфу: «Он не знал корейского характера и когда дела не приняли тотчас же более благоприятного оборота, то он под давлением [русского] общественного мнения, ожидавшего от него блестящих успехов, стал горячиться, действовал круто и оттолкнул этим от себя корейцев»[761]. Несмотря на это, по мнению современного английского исследователя, в 1900—1904 гг. «Россия выиграла битву за влияние на дворец с самим императором в центре, тогда как Япония была более успешна в делах с [корейскими] чиновниками и местными предпринимателями на периферии»[762]. Тесные связи с корейским монархом и взаимное доверие сохранились у Павлова и после его вынужденного отъезда из страны. По мнению британского посланника в Сеуле, здешний «дворец был прорусски настроен в течение всего времени русско-японской войны»[763].

Курс МИД на сдерживание Японии в Корее имел в Петербурге и могущественных противников. В конце 1890-х годов за более активное вмешательство в корейские дела выступила группа влиятельных сановников во главе с А.М. Безобразовым, которые, однако, как показала практика, в большинстве были озабочены не столько государственными, сколько личными материальными интересами[764]. За «безобразовцами» стояло ближайшее окружение императора, им негласно покровительствовал и сам Николай II. Деятельность этой группировки явилась другим важнейшим «нервом» пребывания Павлова в Сеуле. Здесь ему снова пришлось столкнуться с «наследством» своего предшественника Матюнина, а также недавнего сослуживца по Пекину военного агента в Китае К.И. Вогака.

В 1897 г. в бытность посланником в Сеуле Матюнин заинтересовался предложением владивостокского 1-й гильдии купца Ю.И. Бринера продать принадлежавшую ему лесную концессию на севере Корее. Предчувствуя серьезные барыши, предприимчивый Матюнин отправился в Петербург и сумел заручиться поддержкой влиятельных лиц, включая великого князя Александра Михайловича, Безобразова и двоюродного брата последнего, капитана 1-го ранга (вскоре ставшего адмиралом) А.М. Абазу, которые, в свою очередь, ознакомили с его планом министра двора графа И.И. Воронцова-Дашкова, а через него – и самого императора. Николай II идею покупки концессии поддержал, но поставил условием, чтобы лесное предприятие в Корее формально оставалось частным, а не правительственным. Деньги на покупку концессии, однако, были предоставлены как будущими акционерами, так и, главным образом, выделены из Кабинета его величества (к 1903 г. сумма ассигнований последнего на это предприятие достигла 250 тыс. рублей). В итоге, вступая в 1899 г. в собственность корейского предприятия Бринера, Матюнин дал министру двора обязательство в любой момент передать свои права на концессию лицу, на которое укажет министр, по первому его требованию. Самыми деятельными фигурантами северокорейского предприятия по-прежнему оставались Безобразов и великий князь Александр Михайлович, которые обеспечивали его политическую составляющую, в первую очередь – поддержку императора. В основе такой позиции Николая II, вероятно, лежало стремление в перспективе присоединить Корею к России – комбинация, в свое время отвергнутая его отцом, Александром III. «Мы, министры… задерживаем государя в осуществлении его мечтаний, но все разочаровываем, – говорил Куропаткин Витте; – он все же думает, что он прав, что лучше нас понимает вопросы славы и пользы России. Поэтому каждый Безобразов, который поет в унисон, кажется государю более правильно понимающим его замыслы, чем мы, министры». Витте вполне согласился с таким «диагнозом»[765].

В декабре 1903 г. Матюнин был назначен помощником Абазы по должности управляющего Особого комитета Дальнего Востока – органа, созданного по предложению Плеве, который, если верить Гурко, стремился, таким образом, придать «безобразовцам» официальный статус и тем «обеспечить нашу дальневосточную политику от закулисных влияний отдельных безответственных лиц». Этот Комитет за полтора года существования не был собран ни разу, но, благодаря вновь обретенному статусу, Абаза и Безобразов фактически превратились в распорядителей российской дальневосточной политики – по этим вопросам они получали право личного доклада императору. Переговоры с Японией оказались сосредоточены в руках наместника Алексеева, тогда еще их сторонника. «Словом, – заключал Гурко, – Безобразов перехитрил Плеве и, образовав при содействии последнего наместничество и Дальневосточный комитет, использовал эти учреждения для устранения от дел по Дальнему Востоку всех министров, в том числе и самого Плеве, и сосредоточения их всецело в своих руках»[766].

Русское общественное мнение в целом отнеслось к дальневосточному предприятию безобразовцев скептически, в Токио и в западных столицах в нем усмотрели потенциальную угрозу своим государственным интересам. Газета «Новое время», желая подчеркнуть его авантюрный и чуждый российским интересам характер, сообщала: «По сведениям, полученным нами из Кореи, имена служащих в “Русском лесопромышленном товариществе”, разрабатывающем леса северной Кореи, таковы: управляющий сеульским отделением барон Гинцбург, иудей; секретарь сеульского отделения Штейгер – то же; “агент по сбыту леса” в Порт-Артуре Живо-товский – еврей; агент на Ялу Скидельский – польский еврей»[767]. Хотя в коммерческом смысле корейское лесное предприятие оказалось панамой, аппетиты «безобразовской клики» росли и к концу 1890‐х годов привели ее участников к мысли о получении концессии на строительство в северной Корее дорог и телеграфных линий. Как им казалось, необходимость охраны вновь построенных объектов рано или поздно даст России повод ввести на север Кореи свои войска, а в дальнейшем и аннексировать эти территории.

В течение следующих нескольких лет в обсуждение концессионных махинаций на севере Кореи и решение возникавших в этой связи проблем так или иначе оказались вовлечены все ключевые министры российского кабинета. Одновременно между безобразовцами и их противниками нарастала личная неприязнь. В своей частной переписке «концессионеры» именовали Витте и его сторонников «паршивым триумвиратом патентованных подлецов», затеявших интригу против «хозяина» (т.е. Николая II); в свою очередь, Витте в посланиях Куропаткину отзывался об одном из них (адмирале Алексееве) как о «вредном подонке», «карьеристе» и «опереточном главнокомандующем»[768]. Уже после начала русско-японской войны правая печать повела атаку на министра Ламздорфа, обвиняя главу российского внешнеполитического ведомства в слабости и некомпетентности. По данным британского посла в России Чарльза Скотта (Ch. Scott), инициаторами и организаторами этой кампании явились все те же адмирал Абаза и генерал Вогак.

Естественно, что в гущу этих споров оказался вовлечен и посланник в Сеуле, положение которого вообще было щекотливым. С одной стороны, он должен был следовать указаниям своего министерства, которое понимало, какими тяжелыми осложнениями для России чревато безобразовское предприятие, и, мягко говоря, его не приветствовало[769]. Да и сам он, как замечает американский историк Эндрю Малоземов, являлся поборником российской активности совсем не в Корее, а в Китае[770]. Но, с другой стороны, Павлов не мог не принимать в расчет личную заинтересованность в этом деле таких «тяжеловесов» российской политики, как наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, министр внутренних дел фон Плеве, великий князь Александр Михайлович, самого императора, наконец. Поэтому, не разделяя в полной мере воззрений безобразовцев и понимая потенциальную опасность для России их курса, он был вынужден хлопотать перед корейским правительством о продлении срока действия их концессии и добился своего – в апреле 1901 г. Сеул сообщил о ее продлении еще на три года. Зато попытки одного из видных безобразовцев барона Гинцбурга добиться получения от Сеула концессий сначала на торговлю женьшенем, а затем на эксплуатацию железнодорожной ветки Сеул – Инчжу (Вичжу) не получили его поддержки[771]. На правительственных совещаниях этих лет по дальневосточным вопросам, в которых ему довелось принять участие, а также в личных беседах Павлов старался доказать пагубность для России безобразовских затей. В июне 1903 г. на совещании в Порт-Артуре в присутствии Алексеева, Куропаткина и самого Безобразова он прямо заявил, что корейское правительство считает деятельность русской лесопромышленной компании «предприятием военно-политического характера и предрекает столкновение русских с японцами именно по этому поводу»[772]. В данном случае в уста корейцев посланник в Сеуле, очевидно, вложил собственную точку зрения. В такой ситуации ему только чудом удавалось сохранять доверительные отношения с представителями обоих враждующих лагерей.

Еще откровеннее Павлов выразился в беседе с Куропаткиным, которого посетил в Петербурге в январе 1903 г., вызванный министром Ламздорфом на очередное совещание по маньчжурским делам. «Предприятие Александра Михайловича в северной Корее заботит Павлова, – записал военный министр в своем дневнике. – Лучше вести его только как коммерческое предприятие … Павлов заключил, что если несомненны и чисто патриотичны желания и надежды вел. кн. Александра Михайловича, то стоящие непосредственно у дела лица об идеалах не думают, а извлекают себе личные выгоды». В заключение Павлов гарантировал Куропаткину свою поддержку в «маньчжурском вопросе»[773]. Американский историк Джон Уайт прав, когда отмечает, что «Павлов понимал, что политика Безобразова может привести лишь к ухудшению … ситуации, поскольку лишит Россию свободы маневра» на полуострове[774]. Несмотря на это, вскоре после начала русско-японской войны “Times” связала имя российского посланника в Сеуле не только с «операцией» 1898 г., которая увенчалась заключением договора с Китаем об аренде Порт-Артура, но и с получением Россией лесной концессии на Ялу и русской «оккупацией Ионампо», и со «всеми вообще проявлениями российской активности на корейской стороне маньчжурской границы, которые, в конечном счете, вызвали настоящие действия Японии»[775]. Другими словами, британский официоз возлагал именно на него ответственность за обострение русско-японских отношений. Японская печать, до войны распространявшая слухи о стремлении Павлова установить контроль над всей внутренней и внешней политикой Кореи[776], позднее также отзывалась о нем, как о человеке, «посадившем семена текущей войны»[777].