Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 45)

В начале февраля 1905 г. русский посол во Франции Нелидов получил письмо от M-me Masson – горничной одной из любимых Акаси парижских гостиниц, которая предложила свои услуги (конечно, не бесплатно) по слежке за японским полковником. 69-летний действительный тайный советник Нелидов был одним из старейших и авторитетнейших чиновников МИД[616], к мнению которого в Петербурге прислушивались, хотя и знали за ним манеру порою «бить тревогу по-пустому». Его пожелание продолжить наблюдение за Деканозовым—Акаси никто оспорить не решился, и в феврале 1905 г. Мануйлов его возобновил. Благодаря французской горничной, он получил возможность подслушивать переговоры Акаси со своими агентами во время его частых наездов в Париж, «знакомиться» с содержанием его багажа и т.п. В середине февраля Мануйлов сообщил своему петербургскому начальству об установлении «непосредственного наблюдения» за Акаси, которого он впервые назвал «одним из деятельных агентов японского правительства», возглавляющим в Европе «военно-разведочное бюро»[617]. Таким образом, русской контрразведке понадобился почти год, чтобы понять истинную цель пребывания Акаси в Европе и характер его миссии. Постепенно в сферу наблюдения Мануйлова попал и Циллиакус, продолжавший свои активные контакты с Акаси и Деканозовым. Поскольку в Петербург продолжали поступать и донесения Ратаева, следившего за Циллиакусом с помощью Азефа, у Департамента полиции появилась возможность пользоваться перекрестными и потому особо ценными сведениями о деятельности этой троицы.

Предложение услуг от M-me Masson явилось весьма кстати, так как совпало с очередной поездкой Акаси по западноевропейским странам. Судя по его докладу, в это время японца чрезвычайно интересовали январские события в Петербурге и особенно та роль, которую сыграл в них Г.А. Гапон. Обсуждение последствий «кровавого воскресенья» для революционного движения в России, состоявшееся в Париже между Акаси, Циллиакусом и эсером Чайковским, привело их к выводу о необходимости «использовать имя Гапона» для созыва очередной межпартийной конференции. Скорее всего, этот разговор состоялся между 12 и 17 февраля по новому стилю – соответственно, датой появления Гапона в Женеве и убийством в Москве великого князя Сергея Александровича эсеровским боевиком И.П. Каляевым.

Неожиданное появление в Западной Европе мятежного русского священника, по слухам, скрывавшегося где-то в России, стало подлинной сенсацией для революционной эмиграции. Явно находясь под впечатлением январских событий в Петербурге, партийные лидеры стали наперебой предлагать ему свою дружбу и сотрудничество. Однако амбициозный «черненький, сухонький, невысокий попик с быстро бегающими насмешливыми глазками»[618] возомнил себя вождем всей русской революции, вел себя вызывающе, и отношения с эмигрантскими центрами у него складывались непросто. Первые дни своей заграничной жизни он провел на женевской квартире патриарха русской социал-демократии П.Б. Аксельрода, встречался с Г.В. Плехановым и стал членом РСДРП, но затем переехал к народнику Л.Э. Шишко и «попал к эсерам»[619]. Вскоре он был принят анархистом князем П.А. Крапоткиным, имел встречи с Ж. Жоресом, Э. Вальяном и другими крупными деятелями международного социалистического движения. Весной 1905 г., выйдя из РСДРП, Гапон вступил в эсеровскую партию, но и в ней не задержался. Очень скоро наиболее авторитетные вожди российской эмиграции (эсдеки Плеханов и Мартов, эсеры Гоц и Натансон) разочаровались в Гапоне и отвернулись от него.

Один из членов Заграничного комитета Бунда, с которым Гапон встретился в Женеве 17 марта 1905 г., таким запомнил своего собеседника: «Человек он очень неинтеллигентный, невежественный, совершенно не разбирающийся в вопросах партийной жизни. Говорит с сильным малорусским акцентом[620] и плохо излагает свои мысли, испытывает большие затруднения при столкновении с иностранными словами (напр.: “Амстердам” произносит так: “Амстедерам”…). Оторвавшись от массы и попав в непривычную для него специфически интеллигентскую среду, он встал на путь несомненного авантюризма. По всем своим ухваткам, наклонностям и складу ума это социалист-революционер, хотя он называет себя соц.-дем. и уверяет, что был таким еще во время образования “Общества фабрично-заводских рабочих”. Ни о чем другом, кроме бомб, оружейных складов и т.п., теперь не думает. Есть в его фигуре что-то такое, что не внушает к себе доверия, хотя глаза у него симпатичные, хорошие … Человек он, несомненно, наблюдательный, умеет узнавать людей и знает психологию массы. Кроме того, он хитер, себе на уме и прошел школу дипломатического искусства (правда, довольно элементарную, поскольку оно нужно было ему в борьбе с полицией)»[621]. На редкость точная характеристика мелкого авантюриста и честолюбца, по воле случая вынесенного на гребень истории. О связях Гапона с полицией автор этих воспоминаний в момент встречи с ним знать, конечно, не мог.

Не обошли вниманием Гапона и деятели заграничного российского политического розыска. Сразу после его появления в Женеве Ратаев сообщил директору Департамента полиции о данном им поручении своей агентуре сблизиться с Гапоном и вскоре с удовлетворением констатировал, что «объект» находится в сфере ее (агентуры) «влияния и связей»[622].

Целью новой конференции, которую замыслили Акаси и компания, должна была стать разработка планов об увеличении интенсивности революционного движения к лету 1905 г. Именно так сформулировал задачу сам японский полковник[623]. Таким образом, вопрос о созыве новой конференции, на этот раз – от имени Гапона, был решен без всякого его участия и возможно даже до его появления за границей. Вскоре через третьих лиц некий «японский представитель в Париже» (почти наверняка это был Акаси) передал Гапону 50 тыс. рублей на проведение конференции. Как показали дальнейшие события, имя популярного в России священника, учитывая опыт парижской встречи 1904 г., организаторы конференции хотели использовать, во-первых, для того, чтобы обеспечить представительство на ней всех революционных организаций, а, во-вторых, дабы придать ее решениям дополнительный вес. В ходе подготовительных работ по ее созыву имя Гапона в «своем» кругу вообще не считалось нужным упоминать.

Январские 1905 г. события в Петербурге вызвали оживление и пробудили большие надежды революционеров; начался массовый отъезд эмигрантов в Россию. В условиях, когда и без того формальный «парижский блок» прекратил свое существование, а стремительное развитие революционного движения настоятельно требовало объединения всех революционных партий, созыв новой конференции вновь встал на повестку дня. Основой для объединения революционных сил могла стать непосредственная подготовка к вооруженному восстанию, вопрос о котором буквально носился в воздухе. Призыв к нему стал основным тактическим лозунгом эсеров. Так, в одном из февральских 1905 г. номеров центрального органа этой партии эсерам предлагалось отбросить «сомнения и предубеждения против всяких боевых средств» и немедленно использовать все виды борьбы с правительством: от массовых выступлений с оружием в руках до «партизанско-террористической» борьбы «по всей линии» включительно[624]. «Немедленное вооружение рабочих и всех граждан вообще, подготовка и организация революционных сил для уничтожения правительственных властей и учреждений – вот та практическая основа, на которой могут и должны соединиться для общего удара все и всякие революционеры», – писал Ленин на третий день после «кровавого воскресенья»[625]. На очередь встала проблема практического вооружения участников революции. Даже лидеры меньшевиков, которых невозможно обвинить в излишнем «вспышкопускательстве» и безоглядном «боевизме», инструктируя отъезжающих на родину, в качестве первостепенной ставили задачу «вооружать организованных рабочих», видя свою собственную функцию в том, чтобы «озаботиться» доставкой оружия в Россию[626].

На почве практической подготовки вооруженного восстания началось сближение большевистской фракции РСДРП с партией эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшаяся во время их знакомства в середине февраля 1905 г. В статье «О боевом соглашении для восстания», написанной сразу после этой встречи, Ленин «с удовольствием» перепечатал гапоново «Открытое письмо к социалистическим партиям», призвавшего эти партии «немедленно войти в соглашение между собой и приступить к делу вооруженного восстания против царизма». Сам он также высказался здесь за «скорейшее осуществление» «боевого единения социал-демократической партии с партией революционно-демократической, с партией соц.-рев.», находя его «возможным, полезным и необходимым»[627]. В этой же связи следует отметить кардинальное отличие оценок партии эсеров, прозвучавших на II (общепартийном) и III (чисто большевистском по составу делегатов) съездах РСДРП, состоявшихся, соответственно, летом 1903 г. и весной 1905 г. В резолюции 1903 г. эсеры характеризовались как «буржуазно-демократическая фракция», чья деятельность вредна даже «для общедемократической борьбы против абсолютизма»[628]. В документе же 1905 г. речь о них шла уже как о «крайнем левом крыле мелкобуржуазной демократии», с которым возможны «практические соглашения»[629].