Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 44)

Выбор Мануйлова для выполнения этой миссии объяснялся его опытом работы во Франции, а главное – успехами возглавляемого им Отделения по розыску о международном шпионстве. Уже в сентябре 1904 г. он, по словам Тржецяка, был неофициально признан в Департаменте «заведующим японскими делами»[598]. Оставив свое Отделение на попечение ротмистра Комиссарова, 13 октября Мануйлов отправился в Париж. В короткое время ему удалось «замкнуть» на себя агентов, ранее завербованных в японских миссиях французами, завести собственных (например, в Брюсселе) и с их помощью существенно пополнить имевшуюся на Фонтанке «коллекцию» японских документов, которая уже насчитывала свыше двухсот единиц. При содействии французской тайной полиции, а также своими силами Мануйлов сумел внедрить своих агентов в посольства Японии в Париже, Гааге и Лондоне, в американскую миссию в Брюсселе, итальянскую – в Париже[599]. Среди представленных им в Петербург бумаг находилась переписка послов Японии во Франции, Англии и Голландии со своим министром иностранных дел, донесения в Токио военных и морских атташе из Парижа и Берлина, документы японских консульств в Амстердаме и Марселе. Шифр, выкраденный агентом Мануйлова из японской миссии в Гааге, вкупе с уже имевшимся, позволил «осведомляться о содержании всех японских дипломатических сношений»[600]. «Этим путем, – говорилось далее в департаментской справке, – были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам второй эскадры на пути следования на Восток»[601].

Далеко не все добытые Мануйловым японские документы содержали важные сведения или даже просто могли быть прочитаны и переведены на русский язык. Переписка японских дипломатов вообще отличалась большим своеобразием как по форме, так и по содержанию и была очень неравноценна. Некоторые их телеграммы, адресованные в Токио, содержали лишь выражения верноподданнических или патриотических чувств и представляли для российской контрразведки мало интереса. Что же касается формы, то отдельные рукописные документы, выкраденные в японских миссиях, не удалось прочитать потому, что «зашифрованы» они были скорописью – «шифром», известным только автору письма и его адресату. До сих пор они лежат в архиве, в фонде Департамента полиции непрочитанными[602].

Вместе с тем, многие депеши японских дипломатов, которые попали в руки Мануйлова, содержали важную информацию общеполитического и военного характера. В них освещалось отношение правительств западноевропейских государств к ходу русско-японской войны и отдельным ее событиям, демонстрировался повышенный интерес к расследованию «гулльского инцидента», комментировалось состояние российской экономики и финансов, перемещения в высшем командном составе, настроения при дворе, шла речь о ходе закупок в Европе и транспортировке в Японию оружия и военных материалов и т.д. Надо ли говорить, что эти документы Департамент полиции сразу направлял «по принадлежности» – в военные ведомства и в МИД. К лету 1905 г. «агентура» Мануйлова, включавшая 10 постоянных служащих-французов, вела «внутреннее» наблюдение в шведской, сербской, китайской и английской миссиях в Париже, румынском и китайском посольствах в Лондоне, японской и английской миссиях в Брюсселе, германской в Мадриде и японской в Гааге. Кроме того, ею выполнялись разовые поручения Департамента и продолжались тесные контакты с французской секретной полицией, по-прежнему снабжавшей Мануйлова копиям секретных телеграмм японских дипломатов из Парижа.

Надо сказать, что первоначально эта деятельность Мануйлова получила весьма высокую оценку в Петербурге. По итогам 1904 г. он в обход правил был «всемилостивейше пожалован» орденом Св. Владимира IV степени (согласно статусу этого ордена, им мог быть награжден чиновник не ниже VII класса, состоявший на государственной службе не менее 35 лет. Мануйлов же только что получил чин коллежского асессора (VIII класс), а стаж его государственной службы на тот момент не достигал и десяти лет). Росли авторитет и доверие к Мануйлову у петербургского начальства, росли и его «расходы». В 1905 г. вместо 45 тыс. рублей, отпущенных годом раньше, ему было ассигновано уже свыше 70 тыс. рублей, из которых на его «личное содержание» приходилось более 7 тысяч, не считая «экстренных» и значительных почтовых трат[603].

Осыпанный золотом и почестями, Иван Федорович закусил удила… и снова зарвался. В 1905 г. он заваливает Департамент огромным количеством документов, оказывающихся при ближайшем рассмотрении «склеенными обрывками бумаг на японском языке из японских миссий в Париже и Гааге», «лишенными, – по отзыву Департамента, – всякого значения»[604]. Доверие к Мануйлову окончательно было подорвано, когда в числе присланных им «секретных» документов оказались фотокопии страниц китайско-японского словаря. Поэтому Рачковскому, который был возвращен в Департамент летом 1905 г. и, конечно, не забыл обстоятельств своей первой встречи с Мануйловым, не составило большого труда довести дело до логического конца. 28 июня 1905 г. последовало распоряжение всесильного товарища министра внутренних дел Д.Ф. Трепова отозвать Мануйлова из Парижа, а еще менее чем через год, Иван Федорович был вообще уволен из Департамента полиции[605]. Почти одновременно с ним, в июле 1905 г., в отставку был отправлен и давний недруг Рачковского Ратаев. Они и умерли почти одновременно: Ратаев в 1917 г. в Париже в собственной постели, а Мануйлов – годом позже в советской уже России от чекистской пули обладателем сомнительных лавров мошенника всероссийского масштаба[606].

Вернемся, однако, несколько назад. Итак, в середине октября 1904 г. с заграничным паспортом на имя Ивана Федорова Манасевич-Мануйлов во второй раз в этом году приезжает в Париж с особой сверхсекретной миссией. Очень скоро в разбросанные им агентурные сети попадают письма Г.Г. Деканозова, дальнейшее наблюдение за корреспонденцией которого санкционируется на Фонтанке, 16[607].

37-летний грузинский дворянин Георгий Гаврилович Деканозов (Деканози, Деканозишвили) приехал в Париж из Баку в начале 1904 г. Здесь вместе с князем А.К. Джорджадзе он начал издавать журнал «Сакартвело», вокруг редакции которого вскоре сформировалась Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров. По одним данным, средства на издание журнала Деканозов – горный инженер по профессии – получил мошенническим путем от Общества Чиатурских марганцевопромышленников[608], по другим – вместе с Джорджадзе собрал в виде пожертвований в Баку осенью 1900 г.[609] Помимо издания собственного журнала летом 1904 г. Деканозов деятельно сотрудничал в анархистской газете «Хлеб и Воля», один из руководителей которой, В.Н. Черкезов, в личной переписке так отзывался о нем: «Он один из самых образованных, дельных и преданных людей; под скромной и тихой его наружностью скрыт сильный характер умелого и образованного революционера»[610]. Интересно, что в те же июньские дни 1904 г., когда было написано это письмо, Деканозов познакомился с Акаси и в дальнейшем стал одним из его самых доверенных и высокооплачиваемых агентов. С помощью Деканозова Акаси приобрел нескольких сотрудников, которые разъезжали по России под видом коммивояжеров и сообщали японцу о положении в империи. Информацией о революционных событиях на Кавказе он делился с Акаси лично. По свидетельству Мануйлова, Акаси еженедельно выплачивал Деканозову «на расходы и разъезды» 2050 франков, или 750 рублей[611]. Таким образом, гонорары этого «умелого», но «скромного и тихого революционера» втрое превышали жалованье заведующего Заграничной агентурой и впятеро – самого Манасевича-Мануйлова.

Наблюдение за Деканозовым, а также перехват его корреспонденции, организованный с помощью французских властей, вскоре показали, что между ним и Акаси, по выражению Мануйлова, установились «весьма доверительные отношения, которые дают основания полагать, что Деканози работает за счет Японии»[612]. Были получены и доказательства их сотрудничества в организации переправки в Россию нелегальной литературы. По донесениям Мануйлова в середине ноября 1904 г. в Департаменте полиции было заведено особое дело «О предосудительной против России деятельности японского полковника Акаши и его сотрудников Деканози, Зильякуса и др.». Однако не прошло и месяца, как из Петербурга неожиданно пришло распоряжение прекратить «заниматься этим делом», поскольку «означенным наблюдением не установлена причастность названного Деканози к военно-политической деятельности»[613]. Таким образом, Мануйлову предписывалось передать дальнейшую разработку Деканозова Ратаеву. Это приказание было тем более странным, что к тому времени в Департаменте имелся уже целый ряд сообщений о постоянных контактах находившихся в Европе японских официальных лиц с представителями российского освободительного движения и далеко идущих планах последних. Так, в начале ноября 1904 г. начальник ФЖУ генерал Ю.Э. Фрейберг, комментируя сообщение своего агента о планируемом «финскими патриотами» народном восстании в Финляндии, нашел эти сведения «не лишенными вероятия в виду установленных тесных сношений некоторых высланных [в Швецию] патриотов с японским и английским посланниками в Стокгольме»[614]. Правда, по свидетельству бывшего чиновника царской охранки Л.П. Меньшикова, не понаслышке знавшего состояние «розыскного дела» в Финляндии, Департамент полиции не очень-то верил подобным сообщениям начальника ФЖУ и «не принимал обыкновенно по ним никаких особых мер»[615].