Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 37)
Дело, в общем, шло туго, и может быть поэтому персона токийского военного агента не привлекала к себе какого-то особого внимания российской тайной политической полиции. В отличие от лавровского Разведочного отделения, в Департаменте полиции об Акаси заговорили много позднее – уже после его отъезда из России, впервые заподозрив в шпионской деятельности еще в довоенные годы. Однако, поломав голову над тем, какие услуги своей горничной (вышедшей вскоре замуж за военного писаря) оплатил Акаси, оставив ей всю обстановку своей небедной квартиры на Галерной[489], в Департаменте, вероятно, решили, что услуги эти были сугубо личного свойства. Как бы там ни было, об этой стороне своей петербургской жизни Акаси в своем докладе не говорит ничего. Зато здесь есть прямые указания на сотрудничество со студентами Петербургского университета Уеда Сентаро и Брауном, а также с венгром Николаем (Миклошем) Балогом-де-Галатна. Его контакты с последними двумя остались русской контрразведке неизвестными, в отношении же Уеда дело ограничилось смутными подозрениями: «хотя и отмечен вольнослушателем С.-Петербургского университета, но до сего времени заходящим в университет замечен не был», – говорилось о нем в годовом отчете Разведочного отделения. На деле этот «студент» по просьбе Акаси пытался нащупать связи с оппозиционно настроенной учащейся молодежью, но тщетно. Иной была роль Брауна и особенно Балога. Первый, нанятый Акаси как учитель русского языка, в годы войны сообщал японскому Генеральному штабу кое-какие сведения о русском военно-морском флоте[490]. Венгру же было суждено выполнить еще более важную задачу.
«Австрийский подданный инженер Н.К. Балог-де-Галонт» попал в поле зрения Департамента полиции еще в 1901 г. в связи с «левыми» разговорами, которые тот вел с одним из «интеллигентных» сотрудников охранки. Интерес к нему, однако, быстро угас, поскольку утверждения Балога о том, что он послан в Россию якобы для пропаганды конституционных идей среди интеллигенции, невозможно было принимать всерьез. Тогдашний начальник С.-Петербургского охранного отделения полковник В.М. Пирамидов в донесении директору Департамента полиции прямо назвал речи венгра «пустою болтовнею»[491]. Незадолго до начала войны с Японией Балог явился с предложением своих услуг прямо к японскому послу в России С. Курино и стал, по сути, первым более или менее серьезным «политическим» сотрудником Акаси. Учитывая авантюристические наклонности венгерского инженера, такое начало деятельности японца по вербовке агентуры нельзя было назвать многообещающим, однако именно благодаря этому агенту Акаси удалось в конце концов выйти из той своеобразной изоляции, в которой он пребывал в Петербурге, и установить контакт с представителями оппозиции. Сотрудничество Акаси с Балогом продолжалось, впрочем, недолго. Уже весной 1904 г. стало ясно, что, взявшись доставлять военно-разведывательные сведения о России, он не годился для такой роли, и с ним пришлось расстаться.
10 февраля 1904 г. (по новому стилю) все японское представительство с посланником во главе покинуло Россию. На перроне петербургского вокзала собралась большая толпа зевак, но каких-либо враждебных по отношению к отъезжающим японцам демонстраций, к счастью, не последовало. Посланник Курино медленно прошел к своему вагону, держа в руках большой букет роз – подарок его супруге жены американского посла Маккормика (R. McCormick), которому во время войны предстояло отстаивать японские интересы в российской столице[492]. На перроне берлинского вокзала, куда поезд прибыл в 6 часов утра 12 февраля, Курино торжественно встречало здешнее японское представительство в полном составе во главе с послом графом Иноуэ. Во второй половине того же дня в здании посольства был устроен банкет «в честь г-на и г-жи Курино», а вечером японский дипломат дал пресс-конференцию. «Япония не имела намерения выдворять Россию из Маньчжурии», – заявил он; все, чего она желала, было сохранить здесь «режим открытых дверей и
Покинув Россию вместе с коллегами-дипломатами и также посетив по дороге Берлин, 22 февраля 1904 г. Акаси вместе с Курино прибыл в Стокгольм. Здесь-то и произошла его первая встреча с сосланными лидерами финской оппозиции, которые базировались в соседней с Финляндией Швеции. Уже в ходе первой беседы, состоявшейся в доме видного финского конституционалиста И. Кастрена, демонстративно украшенном портретами японского императора и датского принца Фредерика, Циллиакус обещал снабжать Акаси общеполитической информацией о внутреннем положении России. Финн сдержал слово и впоследствии не только писал для японца обзоры о состоянии революционного движения в империи, но, как считают современные исследователи, участвовал и в составлении итогового доклада Акаси[494]. Вместе с тем, Циллиакус с самого начала наотрез отказался от роли поставщика секретной информации, да и вряд ли вообще мог стать таковым – по характеристике финского историка, его «партия», исключая короткий всплеск популярности в 1905 г., «представляла собой тогда маленькую и раздробленную группу людей, которая не оказывала никакого влияния на события в Финляндии»[495]. Взамен Кастрен познакомил японца с несколькими шведскими офицерами, в лице которых тот приобрел квалифицированных и надежных помощников по сбору военных сведений о России (правда, А. Куяла, специально исследовавший их сотрудничество, констатирует, что серьезных разведданных шведы Акаси не предоставили[496]). По агентурным сведенииям начальника Финляндского жандармского управления, в эти же дни Циллиакус посетил в Стокгольме и Курино[497].
Переезд японского дипломатического представительства в Швецию и тамошняя деятельность Акаси не прошли незамеченными в России. «Серьезного внимания в настоящее время заслуживает то обстоятельство, – вскоре доносил в Петербург начальник Выборгского охранного отделения, – что японская миссия в Петербурге после разрыва дипломатических сношений с Россией избрала себе местожительство именно в Стокгольме. Есть основания полагать, что это сделано с тою целью, чтобы удобнее следить за всем тем, что происходит теперь в России … Ближайшими помощниками японцев для получения необходимых сведений из России могут быть высланные за границу финляндцы, проживающие ныне в Стокгольме; для последних же добывание этих сведений не может составить большого затруднения». В Департаменте полиции нашло полную поддержку предложение об организации «более тщательного наблюдения за теми их финляндских обывателей, которые известны своей близостью с высланным элементом»[498].
Все это были, однако, полумеры. Руководители российской тайной политической полиции не сумели вовремя понять и оценить потенциальную опасность контактов японцев с финнами и потому ограничились контрдействиями локального характера. Равнодушно встретил известие о переезде японского представительства в Швецию и глава Заграничной агентуры Департамента Л.А. Ратаев. В феврале 1904 г. он вместе с российским консулом в Стокгольме В.А. Березниковым был занят не выяснением взаимодействия японских дипломатов и ссыльных революционных и общественных деятелей, а более прозаическим делом – организацией подкупа высших полицейских чинов шведской столицы с тем, чтобы те приняли меры для «задержания провозимых через Стокгольм транспортов революционных изданий» (имелась в виду главным образом эсеровская газета «Революционная Россия»)[499].
Бывший гвардейский кавалерист, заядлый театрал и балетоман, драматург-любитель (писал под псевдонимом «Берников»), известный в петербургских салонах как «корнет Отлетаев», Леонид Александрович Ратаев (1857—1917) был умным, образованным и по-своему талантливым человеком, но, по свидетельству современника, «к полицейскому делу относился без увлечения, несколько свысока»[500]. В свою бытность в 1902—1905 гг. заведующим Заграничной агентурой Департамента полиции он сослужил российской контрразведке плохую службу. Ратаев не только демонстративно отстранился от дел по «военным разведкам», но и интриговал против своих сослуживцев и коллег, также работавших в Западной Европе, рассматривая их как опасных конкурентов. Он стремился сосредоточить заграничный розыск по политическим делам исключительно в своих руках, и именно благодаря его хлопотам в 1904 г. была закрыта сначала Балканская, а в начале 1905 г. – и Берлинская агентура Департамента с переподчинением ее сотрудников ему самому, как главе центральной агентуры в Париже. Отставленные руководители упраздненных служб не остались в долгу. П.И. Рачковский, заведовавший Заграничной агентурой до 1902 г., и его ученик А.М. Гартинг, пишет современный исследователь, «где только могли ставили ему палки в колеса», а бывший руководитель Берлинской агентуры помимо этого писал на него в Департамент полиции «всевозможные доносы (о халатности и бездействии и т.п.)»[501]. В общем, согласия и взаимопонимания между российскими полицейскими начальниками разных рангов в эти годы явно недоставало. Не способствовала делу и «чехарда» в руководстве Департаментом полиции. После отставки А.А. Лопухина в начале марта 1905 г. и в течение 8-ми последующих месяцев, когда первая русская революция развивалась по нарастающей, да и война с Японией была в разгаре, этот ключевой пост был доверен бесцветным судейским чиновникам – С.Г. Коваленскому и Н.П. Гарину.