Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 36)

Мемуарные свидетельства, касающиеся экспедиции парохода «Джон Графтон», в 1930-е годы собирал финский исследователь Эйно Парманен. Среди участников этого предприятия, воспоминания которых ему удалось записать, был и Джон Нюландер, моряк, член партии активного сопротивления, которому в ходе экспедиции довелось последовательно побывать капитаном всех трех судов (включая и «Джона Графтона») «эскадры» Конни Циллиакуса. Собранные материалы Парманен опубликовал в 1937 и 1939 гг.

Поскольку все перечисленные сочинения вышли в свет на финском или шведском языках, долгое время содержащиеся в них сведения оставались известны очень узкому кругу специалистов. В научный оборот они были введены лишь в 1963 г. благодаря работам английского исследователя Майкла Футрелла, посвященным связям скандинавского подполья с русскими революционными организациями. Опираясь на вышеперечисленные финские, а также иные (в том числе японские) материалы, Футрелл, в частности, сумел подробно проследить всю эпопею «Джона Графтона» начиная с ее предыстории – состоявшегося в феврале 1904 г. знакомства Циллиакуса с Акаси – и вплоть до взрыва судна в начале сентября следующего года в водах Балтики[474].

В книге американского исследователя Дэвида Даллина, впервые опубликованной в 1949 г., глухо упоминалось о стремлении «агентов Японии» «усилить революционное движение в России путем предложения революционерам через посредника финансовой помощи и оружия». Однако, по мнению Даллина, попытка Кони Циллиакуса «сблизиться» на этой почве с русскими социалистами не увенчалась успехом; единственными, кто принял японскую помощь, были последователи Пилсудского и «группа грузинских сепаратистов»[475]. В вышедшей в 1964 г. фундаментальной работе профессора Принстонского университета Джона Уайта, посвященной дипломатической истории русско-японской войны, изложена общепринятая в русской и советской, а также и в зарубежной историографии высокая оценка деятельности японской разведки и, в частности, самого М. Акаси[476]. Эти сюжеты впервые освещаются здесь с использованием архивных материалов – документов МИД Японии и в их числе одного из списков доклада Акаси о своей деятельности в Европе, известного под названием «Rakka ryüsui».

Происхождение этого названия – цитаты из древнекитайской поэмы, в буквальном переводе означающей «облетевший цветок и поток воды», неясно до сих пор. М. Футрелл, например, полагал, что оно явилось плодом фантазии кого-то из позднейших почитателей Акаси, переписчиков его доклада[477]. Другие исследователи считают, что таким образом доклад был озаглавлен при его перепечатке в японском МИД в 1938 г. с копии, принадлежавшей старшему сыну Акаси – Мотоёси. Оригинал доклада был сожжен вместе с другими секретными военными документами в конце Второй мировой войны так же, как и финансовые отчеты японского разведчика. Любопытно, что размножение доклада Акаси в МИД в конце 1930-х годов имело целью пропагандировать его опыт среди высших чинов министерства ввиду надвигавшейся новой войны. Наконец, не исключено, что подобным образом свой доклад озаглавил сам его автор, получивший среди соотечественников известность не только как военный деятель, но также как поэт и художник (один из современных исследователей деятельности Акаси констатирует, что в межвоенные годы его имя «фактически стало предметом культа в Японии», причем его «влияние на русскую революцию 1905 г. оказалось преувеличенным»[478]).

Привлечение архивных документов позволило Уайту более обстоятельно, чем его предшественникам, осветить разногласия в токийском кабинете по вопросу о соответствии японским интересам дальнейшего развития освободительного движения в России, а значит, и о характере деятельности Акаси и его коллег. Опираясь на ранее изданные работы польских историков[479], американский исследователь коснулся также истории взаимоотношений с японцами В. Иодко, Ю. Пилсудского и других представителей польского общественного движения. В работе Уайта, наконец, заметно стремление отойти от примитивных и, главное, ни на чем, кроме собственных впечатлений, не основанных утверждений американца Диллона о прямой обусловленности революционного движения в России характером и масштабами японской помощи. Позднее эта тенденция получила в историографии дальнейшее развитие.

В самой Японии во второй половине 1960-х годов исследователем М. Инаба был опубликован и прокомментирован один из трех известных вариантов «Rakka ryüsui». В 1966 г. в Токио вышла в свет монография Тани Тосио «Тайная история русско-японской войны» – записи лекций, прочитанных автором в японской Военной академии еще в середине 1920-х годов. Таким образом, в японской историографии после длительного перерыва продолжилось изучение деятельности Акаси и даже начата серия документальных публикаций, посвященных его деятельности.

В 1970—1980-е годы в Финляндии был опубликован еще ряд работ по истории революционного и оппозиционного движения и связей между их представителями в Финляндии и России, написанных с привлечением документов финских архивов[480]. Анг лийский историк Ричард Дикон в вышедшей в 1982 г. «Истории японской секретной службы» рассмотрел контакты Акаси с тайным японским Обществом Черного Дракона, а также деятельность японских спецслужб в годы войны в России и за ее пределами[481]. Наконец, в 1988 г. в серии, издаваемой Финским историческим обществом, были опубликованы выдержки из наиболее полного, третьего списка доклада Акаси вместе с извлеченной из японских архивов его перепиской с руководителями военного ведомства и МИД Японии за 1904—1905 гг. Кроме того, в этот уже упомянутый нами сборник (“Rr”) вошли основанные на широком привлечении документов из архивов Японии, Финляндии и США статьи наиболее видных на сегодняшний день зарубежных специалистов – Ч. Инаба, А. Куяла и О. Фэлта.

Таким образом, в научный оборот введены многие важнейшие материалы, которые дают возможность проследить историю контактов Японии с представителями российского освободительного движения в годы русско-японской войны[482]. Однако поскольку до сих пор документы отечественных архивохранилищ оставались невостребованными, эти исследования имели несколько односторонний характер и недостаточно полно освещали деятельность российских спецслужб. Восполнить этот пробел и призвана настоящая работа. Кроме документов российских архивов, коллекций библиотеки Slavic-Eurasian Research Centre Университета Хоккайдо и Международного института социальной истории в Амстердаме (International Institute of Social History (IISH)) нами были привлечены материалы Национального архива Финляндии и Библиотеки парламента Японии, любезно нам предоставленные, соответственно, доктором А. Куяла и профессором Ч. Инаба.

Полковник Акаси: первые контакты с российской оппозицией

При разработке планов на будущую военную кампанию японские политики и стратеги учитывали рост внутренней напряженности в России и обращали особое внимание на межнациональные столкновения в империи. Не исключено, что в этом сказалось и влияние западноевропейского общественного мнения, особенно английского. «Любимым конем, на котором выезжала английская пресса, обнадеживая Японию к наступательным действиям, – свидетельствовал тогдашний российский обозреватель, – было внутреннее состояние России, кое-де настолько источено всевозможными язвами, что при первом известии об объявлении войны в ней вспыхнет революция»[483]. Вспоминая кишиневский погром 1903 г., токийская газета “Nichi-Nichi” в сентябре того же года писала: «Мы разбили Китай с его 400-миллионным населением, разобьем и Россию с ее 150 миллионами жителей, ненавидящих друг друга и подобно бешеным собакам, запертым в одной клетке, вечно грызущимся между собой. Только недавно мы читали о кишиневском погроме, во время которого православное население напало на лиц иудейского вероисповедания и перебило всех их, не щадя жен и детей. Евреев в России 10 миллионов и они занимают южную часть ее». Далее газета указывала на финляндцев, кавказцев и поляков, которые, по ее словам, «еще более ненавидят русских, чем мы ненавидим последних»[484].

Уже в середине 1903 г. в меморандуме Генштаба Японии указывалось на российское социалистическое движение (имелся в виду главным образом еврейский Бунд) как на возможного союзника при проведении подрывных операций против ее потенциального противника[485]. Вместе с тем, до начала января 1904 г., т.е. непосредственно до кануна войны, в Японии не имели ясного представления о ведении подобных операций, да и вообще были весьма приблизительно осведомлены о том, что представляло собой антиправительственное движение в России. Конкретные очертания план таких действий начал обретать лишь после знакомства Акаси с финским «активистом» Конни Циллиакусом[486]. Однако, судя по докладу Акаси в Токио, еще в 1903 г. в свою бытность в Петербурге помимо сбора сведений военного характера он был одновременно занят ознакомлением с общественно-политическим положением в стране и попытками наладить связи с российской оппозицией, т.е. тем, что один видный российский дипломат удачно назвал «установлением непрерывного контакта с внешним миром»[487]. Осложняло задачу плохое знание русского языка и полная оторванность Акаси от жизни русского общества, как явной, открытой, так и тем более нелегальной, антиправительственной. В России, объяснял трудности своей задачи Акаси, «все так называемые оппозиционные партии являются тайными обществами, среди членов которых трудно отличить агентов правительства от действительных оппозиционеров. Не менее трудно выяснить имена и адреса лидеров этих обществ. Все они, как и рядовые оппозиционеры, имеют по несколько псевдонимов, которые к тому же часто меняют»[488].