Дмитрий Пархомов – Хроники Последней Эпохи: ЗАГОЖ (страница 1)
Дмитрий Пархомов
Хроники Последней Эпохи: ЗАГОЖ
Последний гром вождя
Небо треснуло – не тихо, как стекло под камнем, а громко, хрустяще, с мокрым треском кости под топором. От этого звука кровь стынет в жилах ещё до того, как из трещины полезло то, что пришло.
Отец стоял на холме – самый высокий орк племени. Плечи шире медвежьих, рога на шлеме из мамонтовой кости, топор в руках такой тяжёлый, что другой просто упал бы под ним. Его звали Гром. Не за голос. За то, что когда он появлялся на поле боя – земля дрожала. От веса.
Маленький орчонок – ещё без имени, потому что имя дают после первой охоты, а он её не успел – прятался в расщелине под корнями старого дуба. Корни пахли землёй, мхом и его собственным страхом. Он видел всё. Слишком хорошо.
Сначала пришли тени. Не демоны ещё – просто тени. Чёрные, длинные, как вырезанные куски ночи. Они текли по склону, не касаясь травы, но трава под ними чернела и сворачивалась, как кожа на огне.
Потом треснуло небо. Из трещины полезли они. Неправильные. Тела из кусков чужой плоти, сшитые кое-как, вслепую, торопливо. Сотни глаз разбросаны по телу, как гнойники. Рты – везде, где только можно, и все орали одновременно – не словами, а звуком, от которого кровь течёт из ушей.
Отец не побежал. Шагнул вперёд. Топор сверкнул – не от солнца, солнца уже не было, – а от собственного света, того, что бывает у вождя, когда он знает: сейчас умрёт, но не отступит.
«За Грома! За стаю! За землю, которая нас родила!»
Племя ответило рёвом. Тысяча глоток, тысяча топоров, тысяча клыков. Лавина зелёной ярости хлынула вниз.
Орчонок смотрел. Сердце стучало так, что казалось – сейчас выскочит само.
Первая волна теней прошла сквозь орков, как нож сквозь мясо. Не резала – высасывала. Кожа чернела, глаза вытекали, рты открывались в беззвучном крике. Тела падали – уже не орки, а пустые оболочки, внутри которых что-то шевелилось.
Отец рубил. Каждый удар – как гром. Топор входил в плоть демонов, чёрная кровь хлестала фонтаном, шипела на земле, оставляя ямы. Он рычал низко, гортанно, по-звериному: «Не пройдёте! Не возьмёте! Это наша земля!»
Мать стояла сзади. Шаманка. Руки вскинуты, пальцы в костяных кольцах, глаза закрыты. Губы шептали старые заклинания – те, что передавались от матери к дочери тысячу лет. Вокруг неё вспыхивал огонь – не красный, а зелёный, как глаза орков, как леса, которые ещё вчера шумели над долиной. Огонь бил в демонов – они корчились, визжали, отступали. На шаг. На два.
Отец дошёл до самого большого. Тварь размером с дом – тело из сшитых трупов, глаза и рты по всему телу, все орали одно: «Ваша земля – наша. Ваши души – наша еда».
Топор вошёл в грудь – глубоко, до рукояти. Чёрная кровь хлынула, как нефть. Тварь взвыла всеми ртами разом. Отец рванул топор назад – вместе с куском плоти, вместе с сердцем, которое билось в его руке: чёрное, живое, неправильное.
И тогда небо треснуло окончательно.
Из трещины хлынул свет – не белый, не золотой. Чёрный. С обратной стороны. Как будто кто-то открыл дверь в мир, где света нет вообще, только его отсутствие.
Мать закричала – первый раз за всю битву. Не от боли. От ужаса.
Свет коснулся её – и она начала исчезать. Не гореть. Не растворяться. Просто… пропадать. Слой за слоем. Сначала руки – пальцы с кольцами исчезли, заклинание оборвалось. Потом грудь – зелёный огонь погас. Потом лицо – глаза, полные слёз, смотрели на сына в расщелине.
«Беги… – прошептала она, голос уже эхо. – Беги, мой маленький… не оглядывайся…»
Отец обернулся. Увидел. Заорал так, что земля задрожала. «НЕТ!»
Бросился к ней. Топор упал. Руки вытянулись – огромные, в старых шрамах.
Слишком поздно.
Мать исчезла. Полностью. Как будто её никогда не было.
Отец упал на колени – там, где она стояла секунду назад. Пальцы разрывали землю, комья летели в стороны. Он выл – низко, по-звериному. Не от боли. От пустоты.
Тварь шагнула к нему. Рот на животе раскрылся шире, чем можно представить. Отец не успел встать. Не успел поднять топор.
Он только успел посмотреть в сторону расщелины. Прямо на сына.
Глаза встретились – на секунду. В них не было страха. Не было ярости. Только одно: «Живи».
Тварь сомкнула пасть. Отец исчез. Как мать. Как весь мир вокруг.
Орчонок смотрел. Не дышал. Не плакал. Просто смотрел.
Небо закрылось. Трещина затянулась. Тени ушли.
Остались руины. Остался он. Один.
В темноте под корнями дуба он свернулся клубком. Колени к груди. Руки вокруг коленей. Глаза открыты.
Он не спал. Не мог.
Каждый раз, когда закрывал глаза, видел: отец смотрит на него. И говорит без слов: «Живи».
А он не знал как.
Жить – значит помнить. Помнить – значит умирать каждый день.
Он лежал. Дрожал. Молчал.
И в этой тишине впервые услышал: шаги.
Мягкие. Осторожные. Звериные.
Он не шевельнулся. Пусть придут. Пусть сожрут.
Но шаги остановились.
Тёплый нос ткнулся в щёку.
Запах – молоко, шерсть, лес.
Орчонок открыл глаза.
Волчица. Серая. Седая на морде. Глаза жёлтые, как огонь в ночи.
Она смотрела. Не рычала. Не нападала. Просто смотрела.
Потом лизнула – по щеке, по крови, по слезам, которых он ещё не пролил.
Ушла.
Через минуту вернулась. В зубах – кусок мяса. Ещё тёплый.
Положила перед ним. Отступила на шаг. Смотрела.
Орчонок смотрел в ответ.
Медленно, дрожа, протянул руку. Взял мясо. Поднёс ко рту. Закусил.
Слёзы пришли. Горячие. Солёные. Смешались с мясом.
Он ел. Плакал. Молчал.
Волчица легла рядом. Не касаясь. Но близко.
Тепло её тела пробивалось сквозь холод.
Он свернулся клубком. Прижался спиной к её боку.
Закрыл глаза.
Впервые за весь день услышал: дыхание.
Не своё. Её.
Ровное. Тёплое. Живое.
И в этом дыхании – первый раз за всю жизнь – он почувствовал: Не один.
Конец первой главы.