Дмитрий Пархомов – Хроники Последней Эпохи: ЗАГОЖ (страница 4)

Отец Загожа звался Гром. Не за громкий голос. За то, что когда он появлялся на поле боя – земля дрожала. От веса. Самый высокий орк долины, плечи шире медвежьих, топор такой тяжёлый, что другой просто упал бы под ним. Гром умер в день, когда небо треснуло. Загож видел: отец посмотрел на него последним взглядом и провалился в пасть твари. С тех пор имя «Гром» стало не воспоминанием. Это было первое, что он потерял. И последнее, что хотел забыть.

Теперь стая – двадцать волков. Приняли его не сразу. Сначала смотрели настороженно – уши назад, хвосты поджаты. Потом начали играть – толкали носом, лизали пальцы, оставляя тёплые мокрые следы. Потом учили – молчать, чуять, убивать.

Лютня – волчица, первая лизнувшая его щёку под дубом – стала второй матерью. Правила не рыком, а взглядом. Поднимала голову – все замирали. Ложилась – все ложились рядом. Её молоко кончалось, но она всё равно кормила Загожа, когда он был слишком слаб, чтобы охотиться сам. Не жалела. Давала шанс стать частью стаи. И он брал этот шанс – зубами, когтями, молчанием.

Старый Клык – вожак. Один глаз вытек, второй жёлтый, как раскалённый уголь. Шрамы через всё тело – глубокие, старые, как трещины в земле. Не бегал впереди. Шёл последним – прикрывал спину. Когда стая отдыхала – не спал. Сидел на возвышении, смотрел в темноту, слушал ветер с запахом серы и смерти. Редко рычал. Но когда рычал – земля дрожала. Загож боялся его больше всех. И уважал больше всех.

Остальные шестнадцать – братья и сёстры по стае. Имена короткие, рычащие, данные Старым Клыком после первой охоты.

Гром – самый крупный после Старого Клыка. Широкая грудь, тяжёлые лапы. Первый принял Загожа – толкнул носом в бок, лизнул щёку, зарычал коротко: «Ты теперь наш». Никогда не скулил. Даже когда Лютня кусала за ухо за то, что полез к добыче раньше времени. Просто смотрел жёлто, спокойно – и ждал очереди.

Стрела – самая быстрая. Тонкая, длинноногая, хвост как плеть. Бегала впереди – разведывала, чуяла опасность за милю. Исчезала в тенях, возвращалась – нос мокрый, глаза блестят, короткий рык: «Чисто» или «Беда». Первая научила Загожа прятаться в тени. Прижалась боком, затаилась – и он понял: двигаться нужно так, чтобы тебя не видели даже рядом.

Кровавый Зев – самая маленькая, но самая злая. Зубы острые, как иглы, глаза горят, как угли. Кусала всех – щенков, Лютню, даже Старого Клыка, если подходил слишком близко к её куску. Но Загожа не кусала. Смотрела долго, жёлто, оценивающе – потом ложилась рядом, клала голову ему на лапу. Признание: «Ты сильнее меня. Но я тебя не боюсь».

Брат – самый младший. Белое пятно на груди – единственное светлое в стае. Родился уже здесь, в Аду. Для него руины – дом, чёрная кровь – еда, тьма – норма. Не знал страха. Потому что не знал ничего другого. Спал на Загоже каждую ночь – маленькая тёплая голова на груди, дыхание ровное, тихое. Когда Загож вставал – тянулся за ним, скулил тонко: «Не уходи». Загож не уходил. Брал за загривок – осторожно, зубами – и нёс, как Лютня носила щенков в первые дни. Брат не сопротивлялся. Просто закрывал глаза. И доверял.

Остальные имена Загож выучил на слух, на запах, на рык: Тень – чёрная, почти невидимая в темноте, всегда слева от Старого Клыка. Чуяла засады раньше всех. Рык тихий – почти шёпот, но от этого страшнее. Огонь – рыжий, с подпалинами, как будто шкуру лизало пламя. Прыгал в центр драки – рвал, кусал, не отступал. Загож уважал его за то, что никогда не отводил взгляд. Камень – серый, тяжёлый, широкая грудь. Не бегал быстро. Но когда стоял – его не сдвинуть. Прикрывал тыл при отступлении. Ветер – тонкая, длинноногая, серая с белыми отметинами на лапах. Бежала последней – заметала следы, путала запахи. Шаги тише дыхания. Клык – молодой, но уже с длинными клыками, торчащими как ножи. Копировал каждый жест Старого Клыка. Загож думал: он будет следующим вожаком. Если доживёт. Пепел – чёрный, с седыми прядями на загривке. Старше Лютни, но держался в тени. Глаза мутные – плохо видел, но чуял лучше всех. Учил доверять носу, а не глазам. Рык – огромный, почти размером со Старого Клыка. Голос низкий, как землетрясение. Когда рычал – демоны иногда отступали без боя. Редко дрался. Но когда дрался – побеждал. Кровь – красноватая шерсть, глаза алые, как свежая кровь демонов. Самая молодая самка после Лютни. Первая принесла Загожу кусок мяса сама. Положила у ног. Отступила. Смотрела. Тишина – белая, почти призрачная. Почти не двигалась. Но когда двигалась – была везде и нигде. Убивала молча – прыжок, укус, конец. Загож боялся её больше всех – она напоминала мать: та тоже умела молчать так, что мир замолкал.

Двадцать. С ним – двадцать один.

Стая была простой. Нет вожака и подчинённых по-человечески. Есть тот, кто идёт первым – и тот, кто прикрывает спину. Тот, кто чует – и тот, кто убивает. Тот, кто кормит – и тот, кто учится.

Лютня кормила. Стрела чуяла. Гром убивал. Кровавый Зев злилась. Брат доверял. Старый Клык смотрел.

Загож учился быть всем сразу.

Он уже не был слабее волков. Он был сильнее.

Не потому, что руки длиннее. Не потому, что зубы острее.

А потому, что в нём жила боль, которой не было у волков. Боль – это память. Память – это ярость. Ярость – это сила.

Когда стая охотилась – Загож шёл впереди. Не потому, что пускали. Потому, что уже не ждал разрешения.

Прыгал первым. Рвал глотку первым. Делил мясо первым – себе, Лютне, Старому Клыку, щенкам. Никто не спорил. Даже Старый Клык просто смотрел одним жёлтым глазом и кивал: «Делай».

Загож рос. Плечи ширились. Руки удлинялись. Когти чернели, как обсидиан. Голос ниже, гортаннее. Рык уже не детский. Взрослый.

Мог сбить демона в одиночку. Прыгнуть с камня на камень, не касаясь земли. Чуять опасность за две мили – не носом, а всем телом.

Но не гордился. Просто жил.

Потому что знал: если остановится – умрёт. А если умрёт – стая останется без него. А стая – это всё, что у него есть.

Однажды ночью Старый Клык подошёл ближе, чем обычно. Лёг рядом – тяжело, кости хрустнули. Посмотрел одним жёлтым глазом.

Рыкнул – тихо, почти ласково. «Ты уже сильнее меня».

Загож смотрел в ответ. Не ответил. Просто положил голову на лапы.

Старый Клык лизнул ему ухо – один раз, медленно. «Не забывай: сила – не для того, чтобы ломать. Сила – для того, чтобы держать стаю».

Загож закрыл глаза. Тепло Старого Клыка пробивалось сквозь холод внутри.

Он не ответил. Но запомнил.

Потому что знал: скоро Старый Клык уйдёт. И стая останется на нём.

А он уже не боится.

Он – Загож.

И он сильнее волков.

Неудачная охота

Первая настоящая неудача пришла не с громом. Не с треском неба. А с тишиной. Той, что наступает перед тем, как всё идёт не так.

Стая голодала третьи сутки. Добыча ушла глубже – в узкие трещины, лабиринты обугленных корней, места, где воздух пах не серой, а пустотой. Лютня вернулась с пустыми челюстями. Глаза жёлтые, но уже не горят – просто светятся, как угли под пеплом. Щенки жались к ней – дрожали, но не скулили. Учились молчать.

Старый Клык поднял голову. Рыкнул – коротко, хрипло. Приказ: «Идём».

Стая двинулась. Двадцать теней в темноте – бесшумно, мягко, сливаясь с камнем и пеплом. Загож шёл впереди – уже не ждал разрешения. Чуял первым. Видел первым. Рвал первым.

Трещина была узкой – едва пролезть одному. Запах шёл оттуда: мясо, кровь, страх. Живое.

Стрела нырнула первой – разведать. Вернулась через минуту – нос мокрый, глаза блестят. Короткий рык: «Там. Живое. Много».

Стая замерла. Лютня посмотрела на Загожа. Тот кивнул – по-волчьи.

Они полезли.

Внутри тесно. Стены сочились чёрной слизью – не водой, а чем-то живым, шевелящимся под пальцами. Воздух тяжёлый, горячий, пах горелой плотью и страхом. Загож шёл первым – плечо тёрлось о камень, кровь сочилась из царапин, но он не останавливался.

Впереди – свет. Красный. Тусклый, пульсирующий, как сердце в агонии.

Они вышли в пещеру.

В центре – тварь. Не демон. Не тень. Что-то среднее: тело из сшитых кусков, глаза и рты по всему телу. Но главное – мясо. Живое. Тёплое. Много.

Тварь кормила детёнышей. Маленькие, слепые, пищали, тянули рты к её груди – к местам, где были рты. Она не видела стаю. Ещё нет.

Старый Клык рыкнул – тихо, предупреждающе. «Не сейчас. Ждём».

Но Гром не выдержал. Голоден. Молод. Силён.

Прыгнул.

Тварь взвыла – все рты разом. Детёныши пискнули – тонко, жалобно. Гром вцепился в шею – зубы вошли глубоко, кровь хлынула чёрной рекой. Тварь махнула лапой – когти разорвали бок, рёбра хрустнули, мясо оторвалось лоскутом. Гром зарычал – не отпустил. Рвал. Крутил.

Стая бросилась.

Загож прыгнул вторым – в горло, туда, где билось сердце. Зубы вошли – хруст, треск, горячая кровь залила морду. Рвал яростно, слепо, чувствуя, как сила возвращается в мышцы.

Лютня вцепилась в лапу – держала, не давала ударить. Стрела метнулась к детёнышам – рвала одного за другим, быстро, точно, без жалости. Кровавый Зев вгрызлась в брюхо – рвала внутренности, кровь текла по морде, делая шерсть алой.

Тварь корчилась. Выла. Била.

И тогда она лопнула.

Не умерла. Лопнула.

Тело разорвалось изнутри – как перезрелый плод. Чёрная слизь хлынула фонтаном – горячая, едкая, воняющая серой и смертью. Залила всех – глаза, морды, шерсть. Жгла – как кислота, как огонь, как боль, которую нельзя вытерпеть.