Дмитрий Пархомов – Хроники Последней Эпохи: Шесть книг о молчании Бога (страница 2)

– Иван умер, – повторяет она тихо, будто в первый раз. – Утром. Лежал, смотрел вверх. Шептал: «Оно пришло. Из-под земли». Потом замолчал. Глаза красные, открытые. Не закрывались. Я пыталась… пальцами. Не смогла.

Она кашляет. Кровь на губах. Вытирает рукавом – движение привычное, усталое.

– Я тоже слышу, – говорит она. – Ночью. Шёпот. Не слова – звук, как песок по стеклу. Говорит: «Бери. Не отдавай». А потом жар в груди. Будто печку внутри разожгли. Просыпаюсь – глаза болят. Смотрю в зеркало – красные. Как у него.

Александр молчит. Садится напротив на старый стул – скрипит, как кости.

– Дома… в Казахстане… – шепчет она, голос дрожит. – Снег падал. Белый. Чистый. Иван говорил: «Ольга, снег – это забвение. Покрывает всё дерьмо». Мы ели хлеб с солью в девяностых. Выжили. А здесь… снег не падает. Только пыль. Красная. Она не покрывает. Она въедается.

Она берёт банку сгущёнки – последнюю свою. Открывает ножом – рука дрожит, нож скользит по металлу. Ложка в руке – ест медленно, как причастие, не чувствуя вкуса.

– Помнишь, как мы говорили? – спрашивает она. – Ты ел ложками, запивал молоком. Думал – вернёт вкус дома. А я пекла пирожки. Клиенты брали, улыбались. Говорили «экзотика». А для меня – нить. Последняя.

Она кашляет снова. Кровь капает на фартук – яркая точка на белом.

– Нить порвалась, – говорит она. – Иван ушёл. Теперь я слышу. Шёпот громче. Говорит: «Ты слабее. Отдай». А я… держусь. За память о нём. За магазин. За то, что осталось от меня самой.

В узком проходе между ящиками гречки и молока мелькнула тень. Руслан – худой, в слишком большой куртке, смотрит на банки сгущёнки так же, как когда-то смотрел Александр – будто внутри спрятано что-то потерянное.

Ольга заметила взгляд Александра.

– Руслан. Внук сестры. Привезли из Казахстана полгода назад. Молчит почти всё время. Только на сгущёнку смотрит.

Мальчик подошёл ближе. Взял банку в руки – маленькие пальцы едва обхватывали.

– А ты тоже потерял маму? – спросил он вдруг, не поднимая глаз. Голос тихий, но взрослый. – Ольга говорит – все теряют.

Александр замер. В груди что-то сжалось – не боль, а эхо.

– Да, – ответил он коротко. – Потерял.

Руслан поставил банку обратно. Посмотрел прямо – глаза тёмные, но уже с красноватой каймой.

– Мама говорила: внутри сладкое, даже если снаружи грязно. Поэтому я держу крепко. Если отпустить – испортится. Как всё.

Он отвернулся. Пыль осела на его куртке – тонким серым слоем.

Ольга вернулась в настоящее. Пустая банка стояла перед ней. Ложка в руке дрожала.

– Мы выбрали океан, – прошептала она. – А он оказался таким же, как степь. Только солёный и без снега.

Она посмотрела на Александра. В глазах – не слёзы. Усталость. Глубокая, как та степь, что осталась за спиной.

– Держись за свою сгущёнку, новенький. Пока она холодная. Пока не стала просто воспоминанием.

Александр смотрит на свои руки. Пыль на ладонях – красная, липкая. Глаза щиплет. Не сильно. Пока. Но жар внутри – лёгкий, как будто кто-то поджёг спичку в груди, и она тлеет.

– Ты тоже услышишь, – шепчет она. – Скоро. Когда пыль в венах. Когда глаза покраснеют. Когда шёпот станет твоим голосом.

Он встаёт. Берёт банку молока, банку сгущёнки – последнюю.

– Держись, Ольга.

Она улыбается – криво, кроваво, уголком рта.

– Держусь. Пока молоко холодное. Пока не потеплело в руках.

Он выходит. Дверь скрипит. На улице – Дарвин умирает. Люди лежат на тротуарах – некоторые на коленях, глаза красные, шепчут. Кашель везде – сухой, надрывный. Сирены вдалеке, как вой. Пыль густая, как дым, застилает фонари.

Александр садится в машину. Открывает молоко. Пьёт. Холод на миг прогоняет жар. Но внутри уже жжёт сильнее – спичка превратилась в огонь.

Голос толкает: «Возьми. Не отдавай». Другой: «Держись. Пока можешь».

Он заводит мотор. Пыль скрипит под колёсами. Шёпот из-под земли теперь везде. Внутри него тоже. Тихо. Но уже слышно. И он знает: скоро он перестанет различать, где чужой голос, а где свой.

Доктор Блэк

Клиника на окраине Дарвина – бетонный короб, кондиционер мёртв, воздух внутри густой, как кровь. Доктор Блэк стоит у стола, спина согнута, руки в перчатках дрожат над микроскопом. Седые волосы слиплись от пота, глаза красные – прожилки уже ползут к зрачку. Он кашляет сухо, надрывно, платок в кулаке становится алым.

Александр входит без стука. Дверь скрипит, как кости. Блэк не оборачивается сразу. Только когда кашель утихает, поднимает голову.

– Чуйков. Ты как раз вовремя… или уже поздно. Садись.

Голос хриплый, но твёрдый. Он кивает на стул напротив.

Александр садится. На столе – пробирки с красной слизью, мазки крови, фото под лампой: глаза, открытые, красные, пустые.

Блэк тычет пальцем в микроскоп.

– Взгляни-ка сам. Эта пыль из шахты – не просто пыль. Она живая. Нити, которые шевелятся. Впиваются в кровь за считанные часы, в мозг – за сутки. И… начинают шептать.

Александр наклоняется. В окуляре – красные волокна, пульсируют, как вены.

– Этот шёпот, – бормочет Блэк. – Все твердят одно: «Бери. Не отдавай». Сначала жар в груди. Потом краснеют глаза. Кашель с кровью. Затем замирание – стоят на коленях, вслушиваются в землю. Умирают через 48 часов после первого шёпота. Я вскрывал тела: лёгкие забиты красной пылью, мозг воспалён, но это не вирус и не бактерия. Что-то древнее.

Он кашляет снова. Кровь капает на стол. Блэк вытирает рукавом, не морщась.

– Я и сам слышу его с утра. Тихо пока: «Бери больше». «Ты сильнее». Держусь из последних сил. Ампулы с адреналином и стероидами глушат жар на день-два, но не лечат – только оттягивают неизбежное.

Александр смотрит на него. Блэк вдруг хватает его за запястье – сильно, неожиданно.

– У тебя оно уже началось. Пульс за 120. Глаза краснеют. Когда начал кашлять кровью?

Александр вырывает руку. Кашляет в кулак – кровь на ладони.

– Сегодня.

Блэк кивает, словно ждал этого.

– Тогда слушай внимательно. Это не обычная болезнь. Пыль из шахт – древняя. Красная земля здесь – это кости аборигенов, слои времён. Местные говорят о духах, что проверяют людей. Но духи не шепчут «бери». Это голод. Жажда контроля. Власть над собой и другими. Пыль будит то, что таится внутри: страх, жадность, желание захватить всё.

Он достаёт из ящика шприц и ампулу – прозрачная жидкость.

– Мой последний запас. Адреналин плюс что-то из старых запасов ВОЗ. Глушит шёпот на 12–24 часа. Бери. Но помни: когда шёпот перекричит твой собственный голос, ты не остановишься. Станешь одним из них.

Александр берёт ампулу. Холодная в ладони.

– Сколько тебе осталось?

Блэк усмехается – криво, кроваво.

– Час, может, два. Шёпот уже громче: «Не отдавай». А я отдаю – всё, что знаю. Я двадцать лет лечил здесь мигрантов, шахтёров, туристов. Думал, жара – это всё. А потом стали приходить с красными глазами. Сначала думал – конъюнктивит. Потом – перегрев. Потом… стал вскрывать. И понял: это не я лечу. Это оно использует меня, чтобы распространяться дальше. Я был врачом. Теперь я – просто носитель.

Он кашляет сильно, надсадно. Кровь брызжет на стол. Блэк падает на колени, глаза краснеют на глазах. Шепчет:

– Бери… не отдавай…

Александр стоит. Голос внутри орёт: «Возьми клинику. Возьми его. Контроль!». Другой режет: «Беги. Пока не поздно».

Он выходит. Дверь хлопает. На улице – красная земля. Тени лежат на тротуарах: люди на коленях, шепчут в унисон. Один поднимает голову – глаза открытые, красные.

– Бери… – шепчет он.

Александр идёт к машине. Ампула в кармане. Молоко на сиденье теплеет. Он колет себе в бедро. Жар отступает на миг. Но шёпот остаётся. Громче. Тени в красной земле шевелятся.

Спутники над белым мрамором

Ашхабад, лето 1998-го. Саше десять лет.