Дмитрий Пархомов – Хроники Последней Эпохи: Шесть книг о молчании Бога (страница 1)

Дмитрий Пархомов

Хроники Последней Эпохи: Шесть книг о молчании Бога

КНИГА ПЕРВАЯ: КРАСНАЯ ПЫЛЬ

Жара и первый нож

Жара ударила в лицо, как кулак старого врага – влажная, липкая, пропитанная солью и гнилью. Аэропорт Дарвина встретил насмешкой: +39, влажность такая, что одежда становится второй кожей, которую хочется содрать. Здесь воздух дрожит в лихорадке, манго гниют на деревьях, океан шепчет ложь, обещая прохладу, которой нет.

Александр Иванович Чуйков вышел из терминала, таща потрёпанный чемодан. Тридцать четыре года, наголо стриженная голова, густая чёрная борода. Тело – тяжёлый мускул, выкованный в подвалах и на улицах. Мастер рукопашного без оружия. Это спасало, когда в туркменских переулках вопросы решались быстро и тихо.

Предки – польские евреи из Винницы. Прадед расстрелян в 1937-м. Прабабку с детьми сослали в Ашхабад. Он сам сменил Аарон на Александр, Иосифовича на Ивановича, Чайка на Чуйков. Скрывали, ассимилировались, забыли идиш. Он всегда считал себя русским – это не обижало, это было выживанием.

В Ашхабаде всё стало невыносимо к 2016-му. Бежать пришлось по фальшивым бумагам. После того как пришли за родителями. Жена… три года после знакомства – и рак. Пепел в урне – единственное, что он забрал.

Теперь – Дарвин. Комната над китайским рестораном. Работу нашёл сразу: старый «Лэнд Крузер», таксист-нелегал. Спортзал – его храм. Жмёт двести двадцать от груди, тянет триста пятьдесят в становой. Парни вокруг переглядываются, он молчит.

Первая ночь – бессонная. Вспоминает Ашхабад: пыль скрипит под ногами, ветер несёт жару и страх. Здесь жара другая – липкая, живая.

Утром – первый клиент. Пьяный австралиец достаёт ржавый нож.

– Деньги давай, русский.

Руки сами находят запястье – хруст. Нож падает. Клиент воет и вываливается наружу, крича: «Ты не человек!»

Александр сидит неподвижно, смотрит на упавший нож. Курит первую за день. Жара снаружи, холод внутри.

Вечером он заходит в русский магазин. Полки: сгущёнка, солёные огурцы, гречка, чёрный хлеб. Запах дома, которого нет.

За прилавком – Ольга, сорок пять, из Казахстана, десять лет здесь с мужем Иваном. Усталые глаза, но улыбка пережила худшие зимы.

Она узнаёт его по акценту.

– Новенький? – спрашивает тихо.

Он кивает. Берёт десять литров молока и пять банок сгущёнки.

Они разговаривают. Не долго. Но впервые за много лет кто-то смотрит ему в глаза и не отводит взгляд.

Ольга говорит о степи, о снеге, которого здесь нет. О том, как они с Ваней приехали «на океан», а получили красную пыль и соль в воздухе.

Он слушает. И вдруг понимает: она тоже бежала. Не от режима – от жизни, которая жрала их медленно и честно.

В узком проходе между ящиками гречки и молока мелькает маленькая тень. Мальчишка лет девяти, худой, в слишком большой куртке. Смотрит на банки сгущёнки так, будто внутри спрятано что-то потерянное.

– Внук сестры, – тихо говорит Ольга. – Руслан. Привезли полгода назад. Молчит почти всё время. Только на сгущёнку смотрит.

Александр кладёт банку обратно. Тихо стукнув о дерево.

– Держись, новенький, – говорит Ольга. – Здесь все немного сломанные. Вместе как-то держимся.

Он кивает. Берёт пакеты. Выходит, в ночь.

Океан шепчет где-то за домами – солёный, лживый. Красная пыль под ногами скрипит.

Но внутри впервые за долгое время что-то сдвинулось. Не голос. Не шёпот. Просто ощущение: он больше не совсем один.

Амина и красные глаза

Утро в Дарвине – не рассвет, а медленный удар под дых. Солнце вылезает из-за горизонта, как палач в паровом плаще, и сразу бьёт: +42 уже в восемь утра. Асфальт плавится под колёсами «Лэнд Крузера», воздух дрожит, искажая горизонт. Машина рычит низко, недовольно – её тоже кормят крохами.

Клиенты садятся и выходят: мигранты с глазами, выжженными бессонницей, туристы в шортах, что липнут к бёдрам, местные с лицами цвета старой меди. Все жалуются на жару. Но настоящая жара – внутри Александра, где два голоса дерутся насмерть: один шипит «возьми больше, покажи им», другой жжёт грудь раскалённым гвоздём: «держись, не ломайся».

Вечер. Перерыв. Он сидит в машине на обочине, ест сгущёнку ложкой прямо из банки – густая, сладкая, как детство, которого почти не помнит. Запивает молоком из пластиковой бутылки – холодным, пока не нагрелось. Курит, смотрит на океан: волны бьются о берег без смысла, без пощады.

Радио шипит:

«…в Индии число случаев неизвестной лихорадки растёт. Жар, слабость, покраснение глаз. Врачи не называют причину…»

Он выключает. Тишина давит сильнее.

И тут она приходит – Амина. Тридцать два. Из Казахстана. Глаза тёмные, как степная ночь без луны. Садится сзади, дверь хлопает тихо, но отдаётся в груди эхом. Голос спокойный, но с той сталью, что появляется у женщины, которая уже хоронила надежду – и всё равно не сдалась.

– Не такси. Помощь нужна. Муж пропал.

Александр ловит её взгляд в зеркале. Усталое лицо, но глаза горят – ещё не потухли.

– Последний раз звонил: «Глаза краснеют по ночам». Шахта в пустыне. Пять часов отсюда.

Он выруливает на трассу медленно, будто даёт себе время подумать.

– Почему ко мне?

Амина выдыхает, смотрит в окно – пыль за машиной вьётся красным хвостом.

– Потому что ты не отводишь глаза. Видела тебя в зале – плечи… как будто скалы. Ты жмёшь штангу, будто хочешь раздавить весь мир. Но когда закончил – не хвастался. Просто ушёл. Я подумала: этот человек не боится держать. А мне нужно, чтобы кто-то держал меня, пока я ищу его.

Она трогает кольцо на пальце – тонкое, простое, без камня. Пальцы дрожат чуть.

– У меня была сестра. Айгуль. Шестнадцать лет. Лейкемия. В больнице сказали: очередь на облучение – три года. Три года! Мы носили ей передачи, держали за руку. А потом она просто… ушла. Тихо. Я стояла у окна и думала: «Если бы я сильнее держала – она бы осталась». С тех пор я держу всё. Мужа. Надежду. Даже страх.

Александр сжимает руль. Костяшки белеют.

– У меня тоже… – начинает он и замолкает. Потом тише: – Родителей забрали. Репрессии. Смелые были, честные – поэтому и не молчали. Пропали. Навсегда. Жена – рак. Три года. Пепел в урне.

Амина поворачивается чуть, смотрит сбоку. Голос дрогнул – еле заметно.

– У нас в Казахстане… тоже. Шахты, степь. Люди исчезают. Муж… он добрый был. Бил иногда – но любил. Говорил: «Амина, заживём. Нет степи – океан будет». А океан… врёт. Он звонил: «Амина… глаза краснеют. Внутри что-то… шепчет». Потом – тишина. Полиция: «Напился, ушёл в пустыню». А я знаю: это не он. Что-то его забрало. И я не отпущу. Не могу. Если отпущу – останусь пустая, как после Айгуль.

Александр молчит. Мили две – только гул мотора и пыль за окном.

– Возьмусь. Из жалости. И потому что… у меня тоже никого не осталось. Если твой муж там, во тьме – вытащу. Но знай: иногда вытаскиваешь… не того, кого любил.

Амина смотрит на него прямо.

– Лучше оболочка… чем ничего. Жизнь – как пустыня. Сухая. Но под песком вода бывает. Поэтому верю – может ожить.

Они едут молча. Ночь падает быстро, как занавес. Шахта – тёмная пасть, огни мигают тускло. Муж Амины выходит сам – шатается, бледный, глаза красные от пыли, усталости, чего-то ещё. Шепчет бессвязно. Александр выходит, берёт под локоть – без лишних слов, просто помогает сесть. Амина плачет тихо, обнимает – крепко, будто боится, что отпустит и потеряет навсегда.

– Спасибо… – шепчет она, не отрываясь от мужа. – Но это… не конец. Ещё пропадают. Мигранты. Местные. Помоги… пожалуйста.

Он кивает. Жара душит даже ночью. Пыль на языке – горькая, как правда.

Русская хозяйка

Магазин Ольги – последний островок дома в этом красном аду. Полки ещё стоят, но банки сгущёнки покрыты тонкой пылью, гречка в мешках потемнела, огурцы в банках мутные, будто слёзы. Свет горит тускло, лампочка мигает, как больное сердце. Ольга сидит за прилавком – не стоит, сидит. Руки на коленях, фартук в муке и крови. Кровь – тонкая, из уголка рта. Глаза красные, но не полностью: прожилки ползут от краёв к зрачку, медленно, как трещины по стеклу.

Александр входит. Дверь скрипит. Колокольчик над ней давно молчит – сломался, или просто устал звенеть.

– Ольга.

Она поднимает голову медленно, будто шея весит тонну.

– Молоко пришёл? – голос хриплый, кашель подкатывает, она давит его платком. Платок уже красный в пятнах.

Он ставит пустую банку на прилавок – ту, что брал вчера. Она смотрит на неё, как на старого друга, которого больше не увидит.

– Бери, – говорит она. – Последняя. Всё остальное… не продаётся. Люди не приходят. Боятся. Или уже не могут.

Александр оглядывается. Полки полупустые. В углу – ящик с молоком, один. Он берёт бутылку – холодную ещё, но уже теплеющую в руках.