Дмитрий Панкратов – Вышка (трилогия). Часть I. Казахский эпос русского курсанта (страница 8)
Несмотря на усталость после кросса, тактики и полосы препятствий, именно это занятие радовало нас больше всего. Почему — не знаю.
В конце концов мы получили письменную благодарность от одного из замов, курировавшего тактическую подготовку. К слову, мы были единственным «мини-взводом», который был поощрён таким образом. Наша тройка несколько раз претерпевала изменения: я входил в группу Томая, потом к нам взяли Ромку, потом Лёшку, потом меняли по одному человеку — видимо, давая возможность нам самим обкатать других на своих достижениях. В результате наша «звёздная тройка» стала настолько популярна на этих занятиях, что штурмовку с нашим участием превратили в показуху для остальных. Странным образом я заметил тогда, что среди смотрящих было много довольных тем, что их не «гоняют», а среди нас была гордость за то, что мы лучше всех, пусть и отдуваемся за всех.
При штурме использовали дымовые и газовые гранаты, ситуации, когда в комнатах стояли безоружные — всё почти как в жизни.
Так вот о поощрении. Случилось это просто. Была «показуха» с полной нагрузкой. Мы, как лучшая тройка, в показательном зачёте через дым и «черёмуху» влетели на четвёртый этаж раньше, чем проверяющий подполковник успел расстегнуть планшет. Планшет офицерский, а не то, что сейчас принято ассоциировать с этим термином. Подполковник удивился нашей скорости и качеству отработки так, что, казалось, на его глазу появилась скупая мужская слеза. Но, скорее всего, нам показалось.
Зато первая благодарность в личном деле у меня появилась именно тогда — в семнадцать лет за отличную тактическую подготовку.
Для нас, семнадцатилетних парней, всё это было, по большому счёту, продолжением игры в войнушку — с одним небольшим отличием: игра готовила нас к настоящей войне. Записав наши данные для занесения в лист благодарности, подполковник, прищурившись и оглянувшись на стоявшего неподалёку Пастухова, рассказал нам, что в школе фактически только три курса. Четвёртый и пятый курс в полном составе воюют по разным горячим точкам, в том числе в Карабахе. И нас ждёт именно такая судьба: два-три года казарменной жизни с постоянными тренировками и… в добрый путь — в окопы.
Не знаю, что чувствовали мои товарищи — тогда нам не удалось это обсудить по горячим следам. А я сразу как-то успокоился, потому что понял: мне удастся совместить и службу в милиции, и участие в боевых действиях. До этого у меня в душе был раздрай: не получилось пойти полноценно по стопам деда и отца. Но кто ж знал, что на излёте Советской власти у нас появятся «горячие точки» и судьба подарит, как мне тогда казалось, счастливый билет.
Через некоторое время нам удалось самим увидеть, что собой представляет пятый курс. Нас отправили в основное здание в Караганде — заранее перевезти часть наших пожитков и, заодно, выделить добровольцев на помощь в ремонте.
ПЕНАТЫ (первые — про КМБ)
КМБ (курс молодого бойца — так назывались вступительные стандартные две недели подготовки в учебных заведениях военной и околовоенной направленности) затягивалось. По нескольким причинам.
Во-первых, в основном здании шёл ремонт. Это была главная причина. Во-вторых, как мне казалось, учиться было не главное — всё равно все в окопы пойдут. Многие сержанты откровенно так и намекали нам. А выучить статьи УК, которые менялись теперь чуть ли не по пять раз в сутки, можно и за пару недель до выпуска.
Может быть, это было сугубо моё личное ощущение, но за время пребывания в летнем лагере у нас было только два занятия в аудитории, где нам пытались что-то рассказать для головы. Один раз — по устройству ПМ и АК, а второй я не помню. Скорее всего, что-то из теории государства и права.
Именно тогда краешком сознания я вдруг с ужасом понял, что могу привыкнуть к умственному безделью и перестать ощущать радость от познания нового. Механическое выполнение одних и тех же задач, оттачивание одних и тех же механических навыков на всё более совершенном уровне без единого проблеска сознания — это была наша повседневность на протяжении значительного времени. И как только я осознал, что моё сознание меняется, что я начинаю привыкать к «бездумному» осуществлению обязанностей, — именно в тот момент меня второй раз за всю жизнь посетило чувство разочарования. Моё существование, никак не выражаясь во внешнем мире, вдруг начало для меня самого стремительно обесцениваться, теряя смысл жизни, который я сам себе ранее придумал.
Я поборол это осознание, дав себе зарок учиться и учиться самым надлежащим образом. И читать…
А читать было нечего.
Я нашёл старый учебник, где русскими буквами были написаны казахские слова, и стал читать его — чтобы хоть чем-то занять мозг в свободное время. Тогда же, идя по дорожке к казарме, я познакомился с Талгатом, который назвал себя «кыпчаком» и полчаса разъяснял мне разницу между ними и казахами. Это тоже дало мне пищу для ума.
Курсантам информацию о том, когда начнутся занятия, не доводили. Скорее всего, сержанты и сами не знали точно. А офицеров мы видели крайне редко: в основном это были преподаватели тактики и… Пастухов.
Так что, когда у нас формировали группу для перевозки вещей в «зимние казармы» и помощи в уборке помещений после ремонта, практически все русские были в этой группе. Потому что — как ни странно — через некоторое время, даже не будучи особо знакомыми друг с другом, мы все начали испытывать определённую национальную солидарность. Кроме того, как мне кажется, сержантский и преподавательский состав, не афишируя этого, больше доверял русским курсантам, нежели своим национальным кадрам. Особенно из регионов, где практически отсутствовала русская цивилизационная составляющая.
Тут со мной приключилась одна неприятная история. Когда разбирали все вещи, оставшиеся на складе после отъезда родителей, — в наличии осталось ещё несколько разных вещей. Носильные вещи сразу разобрали не глядя, а два дипломата остались лежать невостребованными. Оба они были пустыми. Так как нас назначили «старшими», мы побегали по взводам, узнали у сержантов, не оставлял ли кто свои дипломаты. Одного забывчивого товарища нашли — он был в музыкальном взводе (как мы это называли) и потому прослушал объявления. Второй дипломат остался невостребованным. И когда мы собирались в основное здание, я без лишней мысли взял его себе под вещи, предупредив старшину, что он будет у меня, если кто-то очнётся и будет искать.
Аукнулось мне это потом.
И вот, закинув в грузовик вещи и забравшись в него сами, мы отправились в расположение основного учебного корпуса в Караганде. Там, быстро сдав вещи в каптёрки на хранение, мы снова совершили ту же ошибку, что и раньше: решили выбрать себе кубрик. Ошибка была не в том, какой кубрик мы выбрали, а в том, что мы вообще посчитали, будто можем выбирать. Отвыкнуть от гражданской жизни всё никак не получалось.
Выбрали на четвёртом этаже, с окнами на плац — солнечная сторона. Окна уже заделали, мы только дотащили кровати со складов и расставляли их. «Забив» места, мы уехали обратно, оставив на месте человек пять для хозяйственных работ. Основная трудоёмкая задача — разобрать со склада койки по этажам — была сделана быстрее, чем планировалось. Дня за два-три.
Мне лично это не нравилось, и я предпочёл вернуться к строевой и тактике — благо уже привык. Там же я впервые прикусил себе язык неуместной шуткой в отношении своего же товарища, который собирался домой на побывку к жене. За те несколько дней, что мы там были, я успел не только перетаскать кровати, но и попасть в спортгруппу (об этом позже). Дни были солнечные, но ночи уже холодили по полной.
КАЗАРМЫ (в Долинке)
Отдельно стоит описать наш быт в казарме в Долинке. Казармы были панельные, двухэтажные. Старые, обшарпанные стены и дощатый пол соответствовали той же эпохе, что и выданные нам гимнастёрки.
Была у этих казарм одна замечательная особенность. Плиты второго этажа находились на некотором расстоянии от стены, образуя зазор между потолком и стеной. «Висели» они на выходящих из верхней части стены арматурах и на чуть более высоком уступе несущих балок. За счёт такого расположения вентиляция в казарме была идеальная. Те, кто ночевал на первом этаже, на втором ярусе утром могли проснуться уже умытые дождём и ветром — что значительно экономило время на подъёме.
Туалеты — обычные деревянные, привычные большинству из нас, даже избалованным москвичам, — стояли на улице в пятидесяти метрах от входа. Запаха от них никогда не было — наряды всегда работали как надо. Даже когда по старой детской шалости им помогали товарищи с известью. Тогда сержанты быстро находили виновных и отправляли их на помощь в ликвидации последствий. Но воспринимали это не как проступок, сильно не журили, хотя и посмеивались про себя: ещё никому не удалось уйти не пойманным из этой заварушки.
Внутри казарм нас тоже перемещали, когда так или иначе сортировали состав по взводам. Но нам, уже сложившейся группе русских курсантов, удавалось держаться вместе на соседних койках.
Конец ознакомительного фрагмента.