Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 38)

Йерун запомнил отцовские слова, и мысль о том, чтобы восславить сотворенное Богом в своих работах и показывать его другим, пришлась ему по душе.

После разговора с отцом и братом Йерун все чаще начал задумываться над тем, что он сам счел бы настоящим шедевром. Он то и дело представлял себе большущую картину – не меньше десяти футов шириной, а лучше триптих – материала хватило бы на все три створки. Художник еще не до конца представлял себе сюжет, знал лишь, что хочет изобразить жизнь во всей мыслимой пестроте, во всем многообразии ее проявлений.

«Чтобы люди видели, – думал художник. – Чтобы знали, как велико чудо творения мира. Если только возможна картина, способная выразить это, я напишу ее. Даже если придется работать над нею всю оставшуюся жизнь».

Он начал размышлять о том, что люди чаще всего видят лишь малую толику окружающего мира – несколько комнат в доме, рынок, лавку или мастерскую, путь до колодца и церковь. Чуть больше доставалось тем, кто совершал торговые поездки, но их путь был, пожалуй, тем же самым набором, только умноженным в несколько раз. Ведь многие, будучи в пути, смотрели большей частью под ноги, почти не обращая внимания на то, что творилось вокруг. И, выходит, только в церквях, где раскрывались во время воскресных богослужений створки алтарных триптихов, люди могли бы приобщиться к красоте и богатству окружающего мира. К тому, что было задумано и сотворено для людей Создателем, но мимо чего они привыкли бездумно проноситься день за днем, не замечая многого и невольно обделяя самих себя.

Йерун еще и сам не до конца представлял будущую картину. Он понимал, что воплотит ее в будущем, когда придет время, замысел оформится и будет виден внутреннему взгляду художника, виден как на ладони. Тогда Йерун сможет приступить к делу и исполнить его с той же легкостью, с какой он привык работать, принимаясь за обычные задания в мастерской отца. А пока, пользуясь каждой свободной минутой, Йерун делал наброски и зарисовки того, что могло бы пригодиться в будущей работе. Он завел себе небольшой сундучок и складывал получившиеся рисунки туда, полагая, что в нужное время их не придется долго искать.

Чего только не было на тех рисунках! Животные и птицы, самые диковинные плоды и ягоды, о каких только доводилось слышать, – то и другое Йерун выводил с любовью и особенным тщанием. Находилось место для разнообразной утвари, вещей и оружия – художник немало времени проводил в ремесленных мастерских, делая зарисовки тех изделий, что казались ему примечательными.

Снова, после перерыва длиною в несколько лет, он позволил себе изображать чудищ и альраунов – тех, от которых по доброй воле отказался во время учебы в Брюгге. За это время всевозможная нечисть, изрядно приумножив свою численность, повадилась тревожить сновидения художника.

«Валяйте, выходите, – обращался к ним Йерун. – Лезьте, пока я разрешаю. Я найду место и для вас. Вам же числа нет, значит, работы хватит на всех. Пугайте, веселите, заставляйте задуматься. Вы станете той загадкой, над которой в охотку поломает голову зритель, и сын, и внук зрителя! Грех пропадать такому. А мне дай Бог понять, откуда вы такие беретесь!»

Он вспомнил, как кто-то из подмастерьев – кажется, в гончарной мастерской – сетовал на низкое жалование, которого едва хватало на пропитание. Любопытно было, что пуще денег бедолагу тревожило уходящее время. Он был болезненно тощ и то и дело заходился в приступах кашля. «Скоро помирать, а на что уходит время? – ругался подмастерье. – Заработал – прожрал – заработал – прожрал! Тьфу! А жизнь уходит!» Печальнее всего было то, что бедолага не мог сказать, как бы он распорядился свободой, достанься она ему на остаток жизни.

После этого разговора Йеруну представилось страшное чудовище, может быть, сам дьявол. Он сидел в высоком кресле и с хрустом отправлял в пасть, больше похожую на клюв хищной птицы, длинного и тощего человека. Голова и руки несчастного уже исчезли в глотке чудовища, а из ануса человека одна за другой вылетали черные галки – только так и следовало бы изобразить время, без остатка уходящее в погоне за пропитанием. Подумав, Йерун короновал монстра котлом, в каких обычно варили кашу и похлебку, а на ноги вместо сапог надел пивные кувшины.

Не раз художник изображал на рисунках крылатые слова и пословицы, шутки, загадки и даже витиеватые бранные выражения. Он изображал их дословно, так, как они звучали. Выходило весьма и весьма необычно.

Много было и рисунков людей – одетых и обнаженных, молодых и старых, мужчин, женщин и детей. Йерун рисовал всех, кто только приходил на ум – горожан и крестьян, купцов и ремесленников, сеньоров в богатых одеждах, закованных в броню рыцарей, толстых монахов и священников, утомленных и оборванных пилигримов. Немало было юношей и девушек – те без стеснения предавались любовным утехам. Изображая подобные сцены, Йерун с удивлением заметил, что это немного отвлекает от застарелой печали, причину которой знал он один, да еще мастер Антоний. Впрочем, ни Йерун, ни его отец никогда не говорили об этом вслух.

Со временем рисунков становилось все больше и больше, и Йерун уже начал беспокоиться, что в отведенном для них сундучке скоро не останется места и придется заводить новый, побольше.

– Многие люди сетуют на жизнь, – пояснил Йерун отцу и брату. – Полагают ее серой, скудной или даже мерзкой. Я не хочу, чтобы они и впредь думали таким образом. Ведь подобные мысли ввергают человека в уныние и ведут по пути зла.

– Ты хочешь помочь им таким образом? – Мастер Антоний с явным сомнением покачал головой, глядя на нарисованных альраунов. Ничего не скажешь, учеба в Брюгге не прошла для младшего сына даром – чудища сделались намного невероятнее тех, что Йерун любил изображать в детские и юношеские годы.

– Это всего лишь сказки, зачастую страшные, – ответил Йерун. – Что до демонов – увы, присутствие в нашем мире нечистого никто не отменял. И людям нельзя забывать об этом. Но в моих рисунках много жизни. И жажды жизни. Пусть люди задумываются о ней – той самой, что отведена им здесь и сейчас, а не только после смерти.

– А это? – Гуссен указал на рисунок, изображающий голых любовников. Они развлекались в весьма необычном положении, такое точно не понравилось бы служителям церкви: двое любили друг друга, сидя верхом на единороге.

– И это, – спокойно ответил Йерун.

– Ох, приятель, пора тебе жениться! – улыбнулся Гуссен.

– Ты старший – тебе и начинать, – парировал Йерун.

Отцы и наследники

В последние несколько лет в Брабант приходили беспокойные известия – Карл Смелый, герцог Бургундский, не переставал воевать с соседями. Едва заключив мир с Францией, он попытался завоевать Лотарингию, одновременно сражался со швейцарцами.

Но военная удача уже начала изменять бургундцу. За жестокость герцога к врагам, даже сложившим оружие, те успели прозвать его Ужасным. Жестокость могла бы сломить слабых духом, однако противники герцога Карла оказались не робкого десятка.

При Грансоне бургундское войско было разбито, потеряло всю артиллерию и избежало полного уничтожения только благодаря тому, что швейцарское ополчение после победы не преследовало бегущих, а разошлось по своим кантонам. Герцог снова собирал войска, вербовал наемников – по большей части итальянцев, хотя были при нем и ландскнехты из германских земель, и знаменитые английские лучники, и даже швейцарцы. Герцогу требовалось еще больше людей – и он собирал отряды пехотинцев из горожан Фландрии и Голландии. Едва собравшись с силами, Карл Смелый осадил и едва не взял измором Нанси, столицу Лотарингии. Но на четвертый месяц осады на помощь осажденному городу подошли войска лотарингского герцога Рене II, вдвое превосходящие бургундцев по численности. Никого не удивило известие, что в последовавшей за этим битве при Нанси полегло все бургундское воинство во главе с герцогом Карлом.

Карлу Смелому наследовала его единственная дочь, девятнадцатилетняя Мария. Многим тогда показалось, что герцогство Бургундское, еще недавно готовое стать могучим королевством, вот-вот перестанет существовать. Княжество Льежское объявило о своей независимости, едва не восстали Брюгге и Гент. Однако молодой герцогине удалось удержать большую часть отцовских владений. Бургундским Нидерландам Мария даровала Великую привилегию, вернув городам многие вольности, которые ранее отняли ее отец и дед. Герцогство пошатнулось, однако устояло.

Между тем в самом Брабанте никто ни с кем не воевал. Жизнь в Хертогенбосе шла по-прежнему. За окнами мастерской шумел рынок тканей, в церквях служили мессы, в капелле собора Святого Иоанна еженедельно собирались члены Братства Богоматери, в которое уже успели принять всех троих сыновей художника Антония ван Акена. Помимо совместного участия в богослужениях члены братства – а среди них было много уважаемых людей города, состоятельных и хорошо образованных – могли говорить о религии и политике, науках и искусстве.

Основной идеей Братства было то, что называли «Devotio moderna» – Новым благочестием. Уже добрых двести лет прошло с тех пор, как жители Босха начали обращать внимание на то, что сама же церковь нарушает заповеди, предписанные христианской верой. Люди видели, как церковники копят богатства, рвутся к власти, становятся жадными, заносчивыми и жестокими. И среди людей, что мирян, что праведных служителей церкви, назревало недовольство. Пока еще никто не рисковал выступить в открытую, бросив вызов Папскому престолу, однако люди сопротивлялись на свой собственный лад – самый подходящий для сдержанных, упрямых и трудолюбивых горожан.