Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 36)

Мастер Ян пространно рассуждал вслух – его знания были обширны, а долгие речи не были пустыми. За ними всегда следовал ясный и толковый вывод. Йерун знал об этом – неспроста он решил посоветоваться.

– Мы живем в непростое время, Йерун. Герцогство Бургундское ведет борьбу, и борьба эта сурова как никогда прежде. Герцог Карл спит и видит Бургундию королевством, а себя – его государем. Ради этого он готов на многое. Сейчас он воюет с французами, однако они нынче не те, что во времена Орлеанской Девы. Герцог Карл горячий и воинственный, быть бы ему странствующим рыцарем. Между тем король французский Людовик – хитрый и осторожный государь, и своего он не упустит. Это самый опасный противник для бургундского рыцаря на троне. По счастью, хоть мы и подданные герцога, но Фландрия и Брабант далеки от Бургундии. Людовик сражается с Карлом не на наших землях, но каковы будут исход и последствия борьбы – известно разве что Господу Богу. Если здесь, не приведи господи, начнется война, большим городам вроде Брюгге и того же Антверпена достанется прежде всего. Однако думать о таком сейчас ни к чему. И я говорю о другом.

Йерун молчал – он не ожидал, что разговор пойдет о государях и их распрях. Все это действительно происходило не здесь, и люди не получали новостей о политических событиях напрямую. Молодой человек удивился тому, насколько сведущ его дядя.

– Прежде всего, я говорю о том, – продолжил мастер Ян, – что мы, художники, – люди мастеровые. Мы не государи, не рыцари и даже не ландскнехты. То, что мы можем делать по-настоящему искусно и с пользой – это заниматься тем ремеслом, которому нас обучали с детства. И позаботиться о тех людях, за которых в ответе мы сами. Проще говоря, о родных и близких. Помни об этом, Йерун! Государи воюют и мирятся, а люди остаются.

– Однако я отвлекся, – снова заговорил мастер Ян после недолгого молчания. – Теперь о второй причине. В Брюгге, в отличие от Босха, есть гильдия художников, в которой состою и я. Если ты пожелаешь сделаться мастером именно здесь, я охотно окажу тебе поддержку, представлю начальникам гильдии как человека обученного. Я уверен, что ты сумеешь создать шедевр. Но для вступления в гильдию и признания тебя мастером тебе потребуется заплатить взнос. (Далее он озвучил сумму, весьма внушительную.) И устроить пир для всей верхушки гильдии, это тоже недешево. После этого ты сможешь работать и быть сам себе хозяином, но имей в виду, Йерун, художников в Брюгге с избытком. Их так же привлекли былые слава и богатство нашего города, да и нынешняя его красота, чего уж там. Вот и выходит, что за каждым заказчиком художнику приходится носиться, как охотнику за оленем. И наше славное ремесло грозит обернуться неверным делом даже для мастера.

– Но как же ты сам?

– Я давно здесь, Йерун. Тебе же еще только предстоит сделать себе имя. Так вот, мы и пришли к третьей причине. В Босхе нет того, о чем я говорил только что. Художников не слишком много – даже на создание гильдии не набралось. Твой отец объявит тебя мастером с куда меньшими усилиями и затратами, чем это произойдет здесь. Между тем обыватели Босха ценят искусство не меньше нашего. Стало быть, без работы вы не останетесь никогда. Опять же – Братство Богоматери, куда ты наверняка вступишь. И ваш собор, над которым еще работать и работать. Я полагаю, если все останется как есть, Босх не оскудеет заказами для тебя, для твоих детей и, может статься, для твоих внуков! Понимаешь, о чем я, Йерун?

Молодой человек кивнул.

– Ты молод, и перед тобой открыты все дороги. Это первая треть дела. Не ошибешься в выборе подходящей – считай, удалась вторая.

– А третья?

– Третья во многом зависит от тебя. Обычно она продолжается столько, сколько живет человек!

Часть IV. Йерун ван Акен, художник

Возвращение в Босх

– Господа, сегодня я рад представить вам моих сыновей и учеников – Гуссена, Яна и Йеруна. Все они с детских лет обучались в моей мастерской и переняли все, чему учил их я, а меня – мой отец, известный многим из вас мастер Ян ван Акен-старший. Всех троих я с полной ответственностью готов назвать мастерами-художниками, все трое готовы трудиться ради блага и процветания города Хертогенбоса.

– Браво!

– Браво, минхерт ван Акен!

– В городе прибыло мастеров-художников, их не придется приглашать извне!

– Ни из Гента, ни из Брюгге! Все мастера свои!

– Еще к нам придут издалека – приглашать художников ван Акен!

Собравшиеся в таверне дружно зааплодировали и разразились приветственными возгласами. Мастер Антоний улыбнулся – он много лет ждал этого дня. Старому живописцу показалось хорошей идеей представить всех троих сыновей одним разом, благо спешить с этим не приходилось.

В Хертогенбосе не было гильдии художников, а мастерская семейства ван Акен по праву считалась лучшей в городе – добрую славу ей создал еще ее основатель, пришедший в Босх дед Йеруна. Теперь именно она была средоточием мастеровых-живописцев города, следовательно, ван Акенам можно было не опасаться недостатка работы. А опиралась мастерская на влиятельное Братство Богоматери, открытое для всех достойных людей, будь то монахи или миряне. Мастер Антоний состоял в братстве, и вступление туда его сыновей было делом времени.

Поэтому мастер Антоний дождался, когда все трое сыновей достигнут того уровня, когда каждого из них можно будет назвать мастером. Старший сын Гуссен во всем походил на отца; прекрасно обученный художник, приятный собеседник и крепкий хозяин, он мог бы возглавить собственную мастерскую, даже если бы ее пришлось создавать на новом месте. Среднему Яну недоставало легкости, однако было не занимать усердия. Пожалуй, во всем Брабанте не нашлось бы вещи, которую он не сумел бы изобразить. Ян работал молча, почти сердито и всегда с поразительной быстротой. Он один мог заменить двоих работников. Ян отличался угрюмым нравом, но, останься он в мастерской старшего брата, лучшего помощника Гуссену было бы не найти. Младший – чудаковатый любитель небывальщины Йерун – многому научился в Брюгге и теперь не уступал в мастерстве старшим братьям.

Самое время было представить сыновей своим товарищам из братства. Среди них – священники, ученые мужи из Латинской академии. Здесь же – мастера ремесленных гильдий, среди которых знаменитые на все герцогство литейщики колоколов братья Хурнкен и кузнецы Манарды – ножи их работы ценятся повсюду от Брабанта до Кастилии. Дайте срок, и работы мастеров-живописцев из Хертогенбоса будут известны так же широко. Возможно, и шире.

Теперь Йерун снова трудился в мастерской отца – уже не учеником и не подмастерьем. Он выполнял всевозможные заказы – иногда для городских церквей, иногда для богатых горожан. Он во всей красе показал отточенное в Брюгге умение изображать людей, когда писал картину на сюжет из Евангелия. Он назвал ее «Се человек», или по латыни «Ecce homo». На ней Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, выводил напоказ Иисуса Христа. Измученный Спаситель, сплошь покрытый потеками крови от только что перенесенных истязаний, увенчанный терновым венцом, представал перед озлобленной толпой Иерусалима.

Йерун помнил, что происходило это в далекой Палестине – стране диковинной, населенной восточными народами, не признающими Христа. Поэтому он нарядил Пилата и его людей в тюрбаны вроде тех, которые, по описаниям купцов и паломников, носили сарацины. В толпе иудеев виднелись такие же тюрбаны, а рядом с ними – островерхие шляпы-юденхуты. На стене здания на заднем плане художник изобразил красный флаг с полумесяцем – османское знамя, еще один знак неприятелей Иисуса.

На картине Йерун выписал каждого человека. Злобная толпа не была безликой – каждый щерился, бранился, грозил и гримасничал на свой особенный лад. И все вместе смотрелись многоголовым и многоруким страшилищем. Прямо на картине Йерун вывел по-латыни реплики героев. «Ecce Homo» – «Се человек», – говорил прокуратор. «Crucifige Eum» – «Распни его!» – ревела толпа. Внизу картины Йерун по обычаю изобразил коленопреклоненных заказчиков картины. «Salve nos Christe redemptor» – «Спаси нас, Христос-искупитель!» – молили они.

В окне башни Йерун усадил сову – художник решил, что любимая птица так или иначе будет присутствовать на каждой его работе. «Пусть толкуют, как им вздумается, – подумал он. – И людям загадка, и мне в радость». Совы теперь появлялись едва ли не на каждой его картине, порой в неожиданных местах – так, изображая фокусника, Йерун упрятал сову в кошель у него на поясе.

Мастер Антоний снова разрешил сыну держать живую сову в мастерской, правда, отыскать новую Минерву оказалось не так-то просто. Несколько месяцев Йерун обходил городские рынки, где продавали домашнюю птицу. Нетрудно догадаться, что среди кур, голубей, гусей и уток совы не попадались. Спрашивать у торговцев сову было бы столь же странно, как спрашивать у них же заморского папагалла. Наконец однажды Йеруну улыбнулась удача – уличные мальчишки пристали к нему, предлагая купить за пару грошей совсем маленького совенка.

– Возьмите его, господин! Не пожалеете! – наперебой гомонили они.

– И не страшно вам? – прищурился Йерун. – Сова-то, говорят, птица от лукавого!

– Птица и птица! – засмеялись мальчишки. – И мышей, и крыс в кладовке изведет! Кормите мясом, пока не подрастет, а дальше она сама прокормится!