Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 21)

Обоз тронулся в путь рано утром. Вблизи речного порта товары, привезенные в Хертогенбос из Кёльна, погрузили на подводы; дальнейший путь до самого Брюгге предстояло проделать по земле. Больше сотни миль через Тилбург и Бреду, Гент и Антверпен.

«По пути встретится столько больших городов, – с тоской подумал Йерун. – И везде торговля. В каком-то из них поселится теперь моя Адель? Если бы увидеть ее еще раз. Хотя бы просто увидеть…»

С Йеруном все же произошло то, что сулили мужчинам и юношам истории о белых дамах. Ученик художника потерял покой. Теперь Йерун знал, каково это. Тревоги, пресловутого шила в седалище не было, нет. Было гораздо хуже. Теперь юношу не покидало отвратительное чувство безразличия, лишившее все вокруг ярких красок.

Прежде Босх, родной город, в котором привычно преобладал серый цвет, казался ему пестрым несмотря ни на что. В самый бессолнечный день юноша умудрялся найти какое-нибудь яркое пятно или необычную форму чего угодно и, забавляясь, одушевить свою находку, изобразить в виде странного и смешного рисунка. То, что отец и братья с детства считали ребячеством, для самого Йеруна постепенно превращалось в особенный навык, неиссякаемый настолько, насколько щедро обозримое пространство давало пищу для фантазий. Йерун даже не назвал бы такие фантазии трудом – они происходили сами собой, естественные, как дыхание. Сейчас же этот навык впервые отказал ему. Серость стен, набережных, оград и крыш, серость воды в каналах была теперь именно серостью. Она угнетала взгляд и душу. Люди теперь были просто людьми – зачастую грубыми и нескладными, от которых хотелось поскорее отвернуться, животные – бессловесными созданиями, утварь – мертвыми вещами. Старые знакомцы альрауны и те появлялись на рисунках редко, хотя по-прежнему без спросу. Но теперь они казались страшными самому Йеруну, их уродство раздражало. Юноша не раз с остервенением соскабливал свежие рисунки с деревянных дощечек – он жалел переводить бумагу.

Яркими теперь оставались только мысли об Адели, но они, посещая влюбленного, истаивали на глазах. Все дело в том, что они перестали быть просто мечтами, успев воплотиться, и теперь привкус пережитого в них был горек. Все они носили отпечаток безвозвратной потери, и юноша вскоре понял, что обращаться к ним – себе дороже. Но не обращаться совсем было невозможно.

Однажды Белая дама явилась к Йеруну во сне – явственном, почти осязаемом. Они снова сжимали друг друга в объятиях, осыпали поцелуями, спеша избавиться от одежды, когда на пороге спальни внезапно появился Йохим ван Каллен. Во сне он был вдвое крупнее, чем наяву. Огр робко постучал, склоняясь под низкой для него дверной притолокой, стащил с головы шляпу – под ней обнаружилась пара коротких, но крепких рогов.

– Сударь, – самым учтивым тоном произнес великан. – Вы изволите спать с моей женой. – При этом он расплылся в виноватой улыбке.

Сладостный любовный сон обернулся кошмаром, и в следующий миг – какой-то дурацкой шуткой. Фыркнув, Йерун проснулся. Ни Белой дамы, ни огра поблизости не оказалось – только Ян и Гуссен храпели каждый на своей кровати. До подъема им оставалось еще часа четыре, и не меньше двух – Йеруну. Сегодня он уезжал в Брюгге.

Привязанные лошади безразлично поглядывали перед собой, иногда мотали головами, заметив клочок сена, тянулись за ним, всякий раз заставляя хмурых от раннего подъема возничих отрывисто и грубо ругаться. Лошадей уже запрягали в подводы, когда Йерун, попрощавшись с родными, пришел к месту отправки и отыскал старшего обозника. С ним договорились заблаговременно и даже заплатили вперед. Широкоплечий и кривоногий, с острым и длинным носом, очень похожим на клюв дрозда, старший бросил на юношу короткий сердитый взгляд из-под серой шляпы:

– Ты ван Акен?

– Я, – кивнул Йерун, приподнимая шляпу.

– Ступай на подводу, которая приглянется, – бросил обозник.

Они медленно тронулись в путь – по просыпающимся улицам, вдоль реки, мимо низких домиков на окраине города до самых ворот. Утро было пасмурным – солнце, хотя и поднялось, не спешило показаться из-за нависших туч, и в узких улицах стоял такой сумрак, что непросто было понять, утро сейчас или вечер. Колеса подвод и подковы лошадей постукивали по мостовой, изредка всхрапывали лошади, позванивала упряжь – вот и все звуки.

Йерун выбрал третью подводу от головы обоза, он и сам не сказал бы, почему именно ее. Сейчас он, ссутулившись, сидел на краю подводы, свесив ноги вниз, и рассматривал щербатые камни мостовой.

– Сядь посередке, парень, – проворчал через плечо возница, серый и угрюмый, как все вокруг, с лицом в клочьях седеющей бороды. – Тянет нас на левую сторону. Видно, много у тебя женщин будет.

Йерун не ответил.

– Ты вроде и не тяжелый, да тут многого не надо. – Второй, зевнув, подвинулся, давая Йеруну место рядом с собой. – Всякая подвода нагружена чуть ли не под завязку. Ничего, в Тилбурге продадим пеньку, станем полегче.

Распахнулись городские ворота, мимо проплыли лица стражников – Йеруну они показались почти неотличимыми от каменных стен, прогрохотал под колесами и копытами настил моста, перекинутого через крепостной ров. Обоз выходил на дорогу, оставляя Хертогенбос позади. То ли солнце поднялось выше, хотя из-за туч его невозможно было различить, то ли на открытом пространстве убавилось теней, но вокруг сделалось светлее. На полях и лугах, окруживших город, уже показалась молодая весенняя зелень. То тут, то там встречались люди, начинавшие привычные утренние дела – кто-то трудился в поле, кто-то двигался навстречу обозу по дороге.

Спустя час или около того обоз достиг подножия высокого полукруглого холма, на вершине которого вращала крыльями ветряная мельница, и Йерун впервые оглянулся. Он посмотрел на родной город издалека, и только тут подумал, что никогда прежде ему не случалось уходить дальше. Восемнадцать с лишним лет его мир заканчивался здесь, у подножия холма с мельницей. Сюда он несколько раз поднимался в компании отца и братьев, чтобы изобразить вид Хертогенбоса.

Раньше Йеруну не приходило в голову задуматься, на что похож Иерусалим на работах отца и деда, теперь он впервые обратил на это внимание. Отличался только цвет – библейский город старались написать в желтых тонах. Но дело было не в этом – даже знакомый вид города сейчас выглядел иначе. Юноша как будто впервые видел крепостные стены, опоясанные рвом с водой, за которыми виднелись разноцветные крыши – издалека они были похожи на искрошенную сосновую кору, и остро торчащие вверх шпили многочисленных городских церквей.

А ведь дальше начинался и вовсе незнакомый мир. Такой, о котором доводилось только слышать из рассказов путешественников да читать в немногочисленных книгах. Мир, полный чудного и неизведанного, что прилетало на рыночную площадь Хертогенбоса лишь в виде отголосков.

Увы, теперь Йеруна не вдохновляли мысли о чудесах. Сейчас не было необходимости упражняться в нанесении рисунка или выполнять работы в мастерской отца, не нужно было даже просто смотреть под ноги. Подобная свобода была настолько непривычной для мастерового человека, что Йерун просто не знал, как распорядиться ею. Он смотрел по сторонам, отмечал про себя линии, угадывал оттенки того или иного цвета, но делал это бездумно, скорее по привычке. Сейчас он не находил радости в видах нового, так обильно попадавшихся ему на глаза пасмурным весенним утром.

К полудню город пропал из виду. Крестьянские подворья и те встречались все реже и реже. Когда бы не утоптанная сотнями ног и копыт, не укатанная множеством колес дорога под ногами, можно было бы подумать, что этот край необитаем. Никогда раньше Йеруну, привыкшему жить посреди большого города, не доводилось видеть мест настолько безлюдных.

На опушке небольшого леса обоз остановился на привал. Вдоль края дороги стеной тянулись непролазные заросли кустарника, но здесь они отступали, оставляя открытым пространство в несколько сотен футов. Свернув с дороги, люди спрыгивали с подвод, разминая затекшие ноги. Одни принялись выпрягать коней и привязывать их к ближайшим деревьям, другие разошлись по лесу в поисках хвороста для костров и воды для приготовления обеда. Хрустел валежник, постукивали топоры. Вскоре затрещали первые костры, уютно потянуло дымом и гороховой кашей. Угрюмое молчание сменилось разговорами, впервые с начала пути зазвучали смех и шутки. Сквозь тучи, пусть и ненадолго, проглянуло неяркое солнце.

Йерун возился у костра, помогая своим спутникам. Он ломал ветки, принесенные из леса; не самое привычное занятие внезапно показалось юноше развлечением, так что трудился он не покладая рук. Возчики, правда, оставались неразговорчивыми. Ученик художника кое-как сумел просто познакомиться с ними. Пит и Клаас назвали свои имена, но не более того. Для них Йерун был незнакомым, чужим человеком. Он не знал их дела и годился, как им думалось, только для заготовки хвороста. Поэтому и ученик художника видел возчиков отстраненно, как если бы пришли в движение люди, нарисованные маслом на буковой доске.

– Тут, что ли, год назад медведь задрал крестьянина? – спросил Клаас.

– Не тут, – ответил Пит. – В полумиле отсюда. Задрал и прикопал. Медведи, они такие, любят мясо с душком.