Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 19)

Не справившись с волнением, Йерун выхватил сверток из руки отца и тут же развернул его. На ткани была вышита птица – черноглазая сова-сипуха, точь-в-точь похожая на его рисунок.

«Похоже, я не ошибся в своих догадках, – подумал про себя отец. – От кого еще Адель могла перенять любовь к совам? Ох, Йерун, благодарить бы тебе всех святых, что ты легко выйдешь из этой истории!»

– Мой тебе совет – не смотри слишком часто, – сказал он вслух. – Не трави себе душу.

Прижав вышивку к губам, Йерун бережно свернул ткань и убрал за пазуху. Он окинул взглядом дорогу, уходящую за холмы, ветряные мельницы, низкое пасмурное небо, ров с водой, привычные стены родного города и вдруг ощутил, как тесно сделалось ему здесь. Да, уйти, только уйти. Как можно скорее и как можно дальше.

– Благодарю, отец, – почти шепотом произнес он. – Благодарю за все. Я иду в Брюгге.

– Вот и славно, мальчик мой! – Мастер Антоний обнял сына.

Распятая мученица (окончание)

Йерун работал увлеченно, с удивительной быстротой; сначала грифель, затем кисть в его руках как будто не изображали, а выхватывали из невидимости, делали зримым то, что художник видел раньше всех.

Боковые створки он расписал так, как подсказывала собственная фантазия. На левой разместился святой Антоний. Старец сидел на переднем плане спиной к зрителю, казалось, он погружен в раздумья. Перед ним не роились бесы-мучители, но до самого горизонта простиралась бесконечная даль, поля и реки, стены и башни городов – город за городом. Святой как будто прозревал долгий путь, предстоящий человеку – может быть, и будущему зрителю картины. Над самыми дальними стенами вздымалось зарево пожара – уже не в первый раз на картине Йеруна черная темень сходилась с багровым светом, два цвета преисподней снова оспаривали друг у друга главенство.

На правой створке Йерун охотно изобразил бы Венецию, но он плохо представлял себе далекий город, стоящий прямо на воде. Ведь там воды еще больше, чем в располосованном каналами Хертогенбосе, каналы даже заменяют улицы, и жители передвигаются по ним не в повозках, а в гондолах, но как все это выглядит? Йерун не знал. Он снова дал волю фантазии – и вот над широкой водой не то моря, не то огромного озера к небу поднялись чудесного вида замки, а по воде заскользили фантастические, под стать замкам, корабли. Здесь же, в воде, показывались небывалые морские твари. Рыбаки вытягивали на берег исполинских размеров рыбину. Человек, стоя по пояс в воде, сражался с водяным драконом. На переднем плане художник изобразил двух путников – он не задавался целью писать братьев Дореа, однако не без удовольствия придал персонажам скрытое сходство с заказчиками картины. Один из путников, степенный седобородый старец в черном капюшоне, напоминал сдержанного Маттео; более молодой, горячий Федерико на картине получил облачение и черты воина. В руке он нес шипастую палицу, а на поясе – сторту, кривой меч северных итальянцев.

Распятая принцесса не висела на кресте, мучительно изгибаясь на перекладине, – она как будто взлетала вверх, к небесам, расправляя руки наподобие ангельских крыльев. Туда же, к небесной выси, было обращено лицо девы – светлое и прекрасное, не искаженное мукой. Подол роскошного платья принцессы и длинный темно-синий пояс развевались, словно подхваченные восходящими потоками воздуха. Больше ничто вокруг не говорило о порывах ветра.

Казалось, принцесса с легкостью покидает мир людей, не сумевших понять ее, – они так и остались толпиться внизу, у самого креста. Одни недоуменно разводили руками, другие указывали пальцами – скорее с изумлением, чем со злорадством, присущим мучителям Христа. Большая же часть скорбела. Люди рыдали, хватаясь за головы, один с плачем простерся на земле. Юноша у самого подножия креста лишился чувств. Всех их настигло осознание собственной неправоты – увы, поздно!

Наступил момент наделить принцессу бородой, выросшей за ночь по воле Божьей. Йерун размешал на палитре черную краску, поднес кисть к нежному лицу принцессы – и не решился сделать мазок. Подумав, он вырезал из бумаги подходящих размеров лоскут, выкрасил черным и аккуратно приставил к лицу мученицы. Результат не обрадовал – вышло так, словно на красавицу надели фальшивую карнавальную бороду из конского волоса. Смотрелось это грубо и нелепо.

– У нее русые волосы, – проговорил Йерун. – Следовательно, и борода тоже.

Подобрав подходящий оттенок, он написал бороду – едва заметную, больше похожую на юношеский пушок – и снова остался недоволен. Дождавшись, когда краска засохнет, он аккуратно соскоблил ее и заново нарисовал чистое девичье лицо.

– Я ведь так никогда и не написал ее портрет, – тихо проговорил художник. – И, уже написав, не испорчу.

Часть III. Подмастерье

Семь смертных грехов и четыре последние вещи

Изжелта-серая громада, строгостью стен и четырьмя островерхими башнями по углам напоминавшая крепость, возвышалась у подножия гор Сьерра-де-Гвадаррама. Именно это место Филипп II, король Испании, выбрал для своей резиденции. В четырех стенах гигантского каменного прямоугольника располагались королевский дворец, монастырь и усыпальница для будущих королей. А сверху, с высоты птичьего полета, дворец напоминал решетку исполинской жаровни, и отнюдь неспроста. Таким способом архитекторы почтили Святого Лаврентия, принявшего мученическую смерть на железной решетке. Парадные залы дворца, пантеон и собор поражали роскошью и мрачной, величественной красотой. В противовес им королевские покои были на удивление скромными, им подошло бы сравнение с жилищем обыкновенного горожанина. Таков Эскориал, по замыслу государя – «дворец для Бога, лачуга для короля».

Окна королевских покоев выходили на две стороны – одни на монастырский двор, другие – на простор, раскинувшийся за пределами дворцовых стен. Так Филиппу, ревностному католику и правителю империи, над которой никогда не заходило солнце, удавалось видеть одновременно владения Божьи и свои. Власть над этой землей он полагал дарованной ему свыше. Гладкую беленую стену кабинета украшала одна-единственная картина – прямоугольная деревянная доска пять футов в длину и четыре в ширину.

На темном, почти черном фоне помещалось пять круглых картин – самая большая в центре, четыре по углам. Каждый из малых кругов словно рассказывал отдельную историю. Большой круг напоминал колесо, между спицами которого располагались целых семь сюжетов. Поверни колесо – и все семь пройдут перед зрителем один за другим. Разумеется, это было невозможно, поэтому выходило, что часть из них виделась боком или даже вверх тормашками, но те зрители, которые много раз видели картину, успели привыкнуть к этому. Вероятно, художник задумал свою работу как расписную столешницу. Мастер изобразил границы между семью историями с таким расчетом, что картинки плавно переходили одна в другую, словно бы их действие происходило в одной комнате.

В самом центре, в обрамлении солнечных лучей, предостерегающе поднимал руку Иисус Христос, встающий из гробницы. «Берегись, берегись, Господь видит!» – гласила латинская надпись.

Еще более суровыми, более угрожающими были надписи на свитках, изображенных сверху и снизу от большого круга, обе – из Книги Второзакония.

Король поднял глаза от бумаг и задумчиво посмотрел на картину. Она принадлежала кисти старого фламандского живописца и сейчас лишний раз напомнила монарху о восстании далеко на севере его владений, в Семнадцати провинциях. Надо сказать, что вести из Фландрии не радовали.

Хосе де Сигуенса, монах ордена Святого Иеронима, угадал мысли государя. Он стоял рядом, терпеливо ожидая вопроса, и незаметно переступал с ноги на ногу – устав монастыря обязывал братию ходить босиком. Холодный каменный пол забирал из ступней последние капли тепла. Не скоро, совсем не скоро наступит то время, когда правила смягчат, и монахи возблагодарят нового настоятеля, Деву Марию и Иисуса Христа за возможность носить деревянные сандалии.

– Верно ли, что еретики в Семнадцати провинциях считают католиков свирепыми чудовищами? – спросил король.

– Увы, это так, ваше величество, – ответил де Сигуенса.

– Зови меня просто сеньором[3], брат Сигуенса.

Монах почтительно кивнул в ответ. Король продолжил, указав на картину:

– Но разве они лучше нас, когда преследуют труды своих соотечественников? То, чем следовало бы гордиться?

– Ересь принесла еще один раскол в христианский мир, – вздохнул монах. – И лишила разума многих. Те, кто предался ей, бросились сжигать то, чему поклонялись…

– И поклоняться тому, что сжигали, – закончил король.

– Почти что так, сеньор. Хотя сейчас это больше похоже на дурную шутку. Гёзы крепят к своим шапкам знаки полумесяца с девизом: «Лучше служить турецкому султану, чем королю-католику».

– Что ж, герцог Альба быстро отучит их шутить подобным образом.

– Как знать, сеньор, как знать. Герцог неспроста был против того, чтобы подавлять смутьянов силой.

Король взглянул вопросительно.

– Как ни прозорлив герцог Альба, но он прежде всего ваш верный слуга и военачальник. И отличается жестокостью к врагам – на войне без этого не обойтись.

– То, что происходит в Семнадцати провинциях, не совсем война, брат Сигуенса. Законы и обычаи войны созданы для равных противников, обязанных уважать друг друга. Но дело в том, что люди из Фландрии и Брабанта не чужеземцы. Они мои подданные, хоть и не испанцы. В империи множество самых разных народов, и моя забота в том, чтобы обеспечить их единство под знаменами Кастилии. Подняв мятеж, фламандцы стали изменниками короны. Преступниками. Следовательно, они должны отвечать по всей строгости закона. Бунтовщики не заслуживают ничего, кроме жестокости.