Дмитрий Островский – Шрифт Брайля (страница 2)
Легкий пух
Рыжая, голубоглазая и, когда-то, возможно, красивая, сидела старуха со своей дочерью. Лица их были скуласты – фамильный признак, родовая черта, а сами они – сухопары. Старость, полностью владевшая матерью и отражавшаяся в её взгляде безумием, дочь тронула лишь чуть – ей было немного за сорок и её волевое, не женственное лицо было обрамлено каре русых, в легкую рыжину, волос, а на худых, острых плечах висел свитер, связаный неизвестно где и кем.
– Положи-ка шапку, – достаточно громко, чтобы услышали все вокруг, сказала мать. – Только чтобы ценный мех не пострадал… Кверху его, кверху! Вот так… – Старуха выдохнула и откинулась на спинку.
– Дать тебе, мама, подушку? – предложила дочь.
– Давай. Телефона у меня все равно нет – буду спать.
– Да тут и не ловит телефон.
– А я и так бы не стала. Ой… Что ж это за подушка. С ней только сидеть – не спать.
– Это для путешествий, специальная. Привыкнешь.
– Да нет – что-то неудобно… Только, разве что, сидеть… Ну а ты, это, скажи, как там твоя подруга, в Москве, не родила? Она, вроде, собиралась?
– Ой, да кто, мама, собирался? Придумаешь, тоже!
– Да знаю – ты сама рассказывала: что-то там, мол, у нее не получается!
– Да не знаю я. Вроде что-то за деньги там делала, – дочь зевнула.
– Ну понятно, – старуха, удовлетворившись ответом, на время замолчала.
Поезд быстро набрал крейсерскую и разрывал ночь белым огнём глаз, который, впрочем, пассажирам был не виден, как не виден был им и свет огненного ока на той стороне земли – шарика по которому они катились, отстукивая, ритмично и невпопад – обратный отчет неугомонного сердца.
– А лица то у всех – деревенские, – снова вступила старая женщина, глядя на проводниц.
– А что тебе, мама, лица.
– Работать идут на дорогу, думают, выбьются, – не унималась она.
Поезд остановился на станции и впускал в себя новых пассажиров.
– Тебе не холодно, мама?
– Прохладно что-то… И что они дверь держат? Все же прошли уже! Ну вот – слава Богу, закрыли…
Тронулись мягко, и дочери показалось – как будто и не по земле ехали, а над ней – как будто уж и пухом была. Топтала её сорок лет, пятки стирала в кровь, а тут вдруг – пух, белый, невесомый – так чудно! Она, наверно, спала уже – незаметно и странно нападает сон. Когда ждешь – нет его, а когда пришел – то и ждать незачем.
– Через полчаса Москва! – объявила звонким голоском молодая проводница.
Дочь проснулась и увидела еще неясно: серый вагон, униформу, белый блин молодого, деревенского личика.
– Мама, просыпайся, – она легонько тронула старуху за плечо, – мама, Москва.
– Мама не отвечала. За окном было холодно и темно, и она тоже потихоньку остывала.
Совсем не больно
Шрифтом Брайля прямо передо мной было начертано что-то, а сверху
переведено на два языка для зрячих – и сразу стало понятно: куда и зачем надо было нажать. Плавно, рессорно скользил вагон – катиться бы еще так, пока не кончится свет, а когда он кончится, то тогда и Брайль не поможет – там сила слова не работает. Я нажал и смыл то, что не принято оставлять после себя, вымыл руки, взял дверь за матовый хром ручки и отодвинул – она зашуршала, захрустела, как свежая газета – я увидел следующего, нетерпеливого и, не встречаясь взглядом прошел мимо и сел на свое место. В салоне пахло трудовой доблестью, и в лицах молодых и давно живущих граждан было что-то обнадеживающее – несмотря на то, что у последних неумолимо шли к концу жизненные дни. Никто и не замечал скоротечности времени, которое было непростым – но от вокзала до вокзала казалось уютно запакованным в ламповый, местечковый мирок капсулы – железного ящика, переносящего тела из мира – в мир. В этом промежутке между двумя конечными течение времени останавливалось и зарастало примитивной жизнью – она паразитировала в мутной воде и корнями уходила в глубину веков. Из этой глубины веков и выходил народ – и города трудовой доблести мерцали в окнах – их разрезали поезда, мчащиеся в них и из них. В этих городах в холоде синего зимнего утра поёживались пятиэтажки, и в них горел вечно-жёлтый свет. Там набирались чугунные ванны – обжигающе горячо поначалу, а потом – привычка. И уже хорошо: просто лежать – закрыв глаза, видеть: геометрию кварталов и детальность поздней готики, и витражи, синие, красные, все в солнце! – оживает в сознании увиденное когда-то. Ванна медленно остывает, и медленно уходит жизнь – совсем не больно. Ослепительно белый фаянс, как утренний снег. Лижет его багряная вода, теплым язычком коровьим лижет…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.