Дмитрий Осин – Горюч-камень (страница 53)
— Да ведь обидно стало, Борис Алексеевич, — в меру откровенно признался он. — Ни за что они на меня. Честное слово!
— Обиду вы спрячьте. На работе не до обид, — поморщился Мозолькевич. — А нонгратировать[4] вас, как любят говорить дипломаты, сейчас самое время.
Толком не поняв, что значит это слово, Дергасов постеснялся спросить, обнаружить свою необразованность, зная пристрастие Мозолькевича к подобным выражениям, как бы приподымавшим его над жизненной обыденщиной. Считая необходимым спасти Дергасова от более серьезного наказания, тот решил снять его, понизить в должности.
«Дважды за одно и то же у нас не бьют, — думал Мозолькевич. — Снят с работы, перемещен в сменные инженеры… чего еще?»
Но Дергасов закусил удила.
— Тогда отпустите меня, Борис Алексеевич, — неожиданно попросил он. — На Соловьинке я не останусь!
Мозолькевич удивился:
— Куда?
— Что я себе хомут не найду?
Не представляя, как это Дергасову удастся, тот снова потянулся к бутылке с водой.
— Вы же — член партии. Нет, об отпуске из треста я в горкоме разговаривать не буду.
— Ну, тогда что хотите, а сменным на девятке не останусь!
Открыв бутылку, Мозолькевич обернулся к нему:
— Вы что? Не понимаете ничего?
— Я уже давно понял, — Дергасов поднялся. — И даже в ЦК написал… как обещал!
И, чтобы сказанное произвело еще большее впечатление, не прощаясь, обиженно вышел из кабинета…
Мозолькевич и в самом деле думал было ограничиться перемещением Дергасова в сменные инженеры. Понимая, что главного инженера взять неоткуда, он решил предложить эту должность Никольчику.
«А маркшейдером у него побудет пока Чистяков, — думал он. — Молодой, подучится. Да и Никольчик ему поможет. Чего там… решено!»
Но Никольчик отказался от повышения наотрез.
— Нет-нет, — смущаясь, сказал он. — На посту главного инженера шахты нужен организатор, командир производства всестороннего профиля. А у меня — специализация определенная.
— «Определенная, определенная», — хмурясь, повторил Мозолькевич. — У всех у нас тоже определенная специализация. Но если нужно для дела, если требуют обстоятельства…
Разговор этот происходил не в кабинете, как с Дергасовым, а, можно сказать, на ходу — в перерыве совещания по перспективам разработки углеградских месторождений. Но Никольчик не соглашался:
— И с общественной точки зрения. Как это будет воспринято всеми?
— Ну, это меня волнует меньше всего, — не скрывая, признался Мозолькевич. — Княгиня Марья Алексевна всегда найдет, что сказать.
— А меня волнует, — возразил тот. — И не может не волновать… поверьте!
— Почему? — в голосе Мозолькевича сквозило не только недовольство, но и явное удивление. «Почему действительно тебя может волновать то, что я беру на себя, как старший?» — недоумевал он.
— Потому, что мнение тех, с кем работаю, никогда не равнял с титулованными сплетнями.
Прозвенел звонок. Нужно было продолжать совещание.
Ни до чего не договорившись, они вернулись в кабинет и, слушая выступающих, старались не думать о разговоре. Никольчик не придал никакого значения предложению начальства и тревожился о своем, а Мозолькевич был задет его отказом, но старался не выказывать этого.
«Ну и не надо! — сердился он. — Я ведь только хотел прощупать, узнать… как ты к этому?»
Спустя несколько дней Мозолькевич решил — рубить, так рубить. В главные инженеры он надумал перевести Костянику, а на должность начальника шахты подыскать кого-нибудь.
«Если не удастся здесь, — рассудил он, — попрошу, чтобы прислали из главка. Этак будет верней…»
Костяника был убежден, что отделается ничем, а тут вдруг — понижение в должности. И хотя приказы не оспаривались, он бросился не к Мозолькевичу, а в горком, к Суродееву.
— Что ж это такое? Не нашли никого на место Дергасова, так меня. Ведь это же курам на смех, Иван Сергеевич! А главное — не моя номенклатура. Понимаешь, не моя.
В ответ на его возмущение Суродеев только удивленно вскинул брови. Предварительно согласившись с решением Мозолькевича, он не собирался теперь менять того, что санкционировал.
— Так уж и курам? — и будто отдав дань шутке, ощутимо почерствел. — А тебе не приходило в голову, что у нас с тобой только одна номенклатура — коммунисты? Куда партия поставит, там и нужно работать!
Костяника попробовал возразить:
— Но ведь я ни в чем не виноват. Ты же знаешь, Иван Сергеевич, я же в отъезде…
Все это были пустопорожние разговоры.
— Ладно, ладно. Иди работай, — осадил его Суродеев. — Придет новый начальник, хоть какая-то преемственность будет. А к вопросу о Дергасове мы еще вернемся. Он, говорят, в ЦК жалобу написал?..
— Не знаю, — поспешил возразить Костяника. — Я отговаривал…
Суродеев будто пропустил это.
— Напрасно. Жаловаться каждый может.
— Ему сообщили, что обкому поручено проверить и разобраться. Разве ты не знаешь еще?
Тот снова вскинул брови. Кажется, он видел Костянику насквозь, но до поры не показывал этого.
— Ну вот. А говорил: «Не знаю…»
Расследовать жалобу Шаронин поручил Меренкову. Приехав в Углеград перед вечером, тот сразу же явился в горком.
— Ну, что будем делать? — усаживаясь напротив Суродеева, озабоченно спросил он. — Отдавать под суд? — Меренков был сторонником прямых и недвусмысленных мер. — Данных для этого больше, чем нужно.
Считая ненужным вмешиваться в действия прокуратуры, Суродеев тем не менее не одобрял позицию, занятую Мамаевым. Ему и раньше, еще до вмешательства Шаронина, казалось, что в прокуратуре просто-напросто канителят с расследованием аварии.
— Судьбу Дергасова мы должны решать прежде всего в партийном смысле, — напомнил он.
Меренков поморщился. Сухощавое его лицо перерезали глубокие, черствые морщины.
— Что ж ты предлагаешь?
— Сняли Дергасова правильно. Боюсь только — урок не на пользу. Поэтому давай все-таки сначала жалобу…
— Жалоба его не стоит выеденного яйца. Завтра я проверю все, как положено. Дело-то ведь не в ней, а в том, что он довел шахту до аварии.
Все это было справедливо. И в то же время Суродееву не хотелось заранее предрешать судьбу Дергасова. Думалось: может быть, тот еще одумается? Все-таки тринадцать лет в партии, вступал на фронте.
— Посмотрим, — проговорил он. — Прокуратура еще следствие не закончила.
Меренков расстегнул планшет, достал сложенные листки.
— Вот он тут пишет: гонение, подтасовка следственных данных, расправа с ним, как с новатором…
Суродеев поморщился.
— С этого, по моему, и начать.
Бюро горкома собралось, как всегда, в конце недели. Дежурная вызвала шахтоуправление, попросила разыскать Дергасова, передать, чтобы обязательно явился.
На этот раз повестка дня была короткой — всего три вопроса. Ожидая, когда их позовут, Костяника и Чернушин, сдержанно переговариваясь, сидели в приемной, время от времени поглядывая на дверь кабинета, из-за которой глухо доносились неразборчивые голоса. Дергасов курил, старался держаться как можно независимей. Он и не думал, что настала пора держать ответ за все, подбадривал себя и не сомневался в собственной правоте.
Несмотря ни на что, он добился своего, перешел сменным инженером на соседнюю шахту. Мозолькевич махнул рукой, не стал упорствовать, а Дергасову только это и нужно было.
«В случае чего можно будет сослаться на гонение. А что? Поэтому, дескать, и ушел…»
Правда, расследовавший его жалобу Меренков держался по меньшей мере не так, как должен был бы держаться представитель обкома. Как бы ни было, а приехал-то он по его письму в ЦК, и Дергасов ожидал от него поддержки, а не наскоков.