Дмитрий Осин – Горюч-камень (страница 55)
Суродеев попробовал внушить:
— Мы не где-нибудь, а на бюро горкома партии…
Но Мамаев упорствовал по-прежнему.
— Все равно. Органы надзора, как и суд, подчиняются только закону.
Вспыхнув, Суродеев вовремя сдержался, усилием воли подавил гнев. Не хватало только еще этого — здесь, на бюро.
— Хорошо, хорошо: органы надзора превыше всего, — усмехнулся он. — Ты лучше знаешь, — и, вспомнив о Дергасове, посерьезнел. — Ну что ж? Переходим к выводам… Какие будут соображения?
28
Чего-чего, а соображений — о чем бы то ни было — у Косаря всегда хоть отбавляй. Работать на стройке ему казалось глупо, бессмысленно. Без сожаления расставшись с Волощуком, он стал лесогоном.
«Пускай стараются, — думалось ему о проходчиках. — А я за здорово живешь горб ломать не любитель…»
Но недели через две, когда скотный двор был закончен, дежурная как-то вызвала его:
— Выдь-ка! Тебя спрашивают…
Косарь только что пришел с работы, нехотя отозвался:
— Кому я там запонадобился?
Возле дежурки ждала какая-то женщина — немолодая, в откинутом с головы на плечи платке. Разыскивала кого-нибудь из плотников.
— Изба у меня недостроена, — робко поздоровавшись, стала объяснять она. — Всего и дела — оконные обсады поставить да двери навесить…
— Погоди, не мокропогодь, — утихомирил ее Косарь. И, хотя дал зарок не связываться с халтурой, не утерпел, осведомился: — А сколько заплатишь?
— Ох, ничегошеньки у меня сейчас нету, — всхлипнув, горестно призналась та. — Калужские работали… до позавчерашнего. Забрали деньги вперед, бросили и ушли.
Он насмешливо перебил:
— Э, так не пойдет! Тебя калужские нагрели, так ты теперь дурней себя ищешь. А у меня закон: рублю в угол, деньги — в лапу. Понимаешь?
— Сколько ж мне собрать-то надо? Ох, не смогу я, головонька горькая!
Притворно посочувствовав, Косарь удивился:
— Как же я твою стройку прозевал? Нову избу ставишь?
— Новую, новую. Возле балочки, за магистралью.
— А-а, помню. Трое работали.
— Калужские, втроем… чтоб им ни дна, ни покрышки!
Сам не зная зачем, он по привычке стал прикидывать:
— Четыре обсады, пята — дверь. Две сотни, — и, как нечто само собой разумеющееся, предупредил: — Задаток вперед!
— Это, значит, две тысячи? — ужаснулась она. — Да откуда ж у меня таки деньги?
— Две, две, — не сбавляя, повторил Косарь. — Как хочешь считай: по-старому, по-новому. Четвертной в задаток!
Проходя мимо, Тимша остановился, прислушался.
— Да где она найдет тебе такие деньги?
— Найдет, найдет, — уверил его Косарь. — Без дверей, без окон зимовать не станет.
И, сделав вид, что ему некогда, ушел в комнату. Растерянно успокаивая женщину, Тимша пообещал:
— Я уговорю его сбавить. Наполовину…
— Спасибо, — признательно поблагодарила та, не очень, впрочем, веря, что так будет, и с тревогой думая, где взять деньги. — Вполовину бы — лучше лучшего.
— Откуда вы? — спросил он. — Косарь знает?
— Из «России», — впервые улыбнулась женщина. — Вы ж у нас скотный двор рубили. Потому и пришла…
В комнате во всю силу играло радио и было накурено. Косарь, посвистывая, сидел за столом и трудно думал о чем-то таком же трудном и нескладном.
— Надо помочь ей, — почти не веря, что убедит его, сказал Тимша. — Давай пойдем в субботу, после смены; за воскресенье сделаем?
Точно очнувшись, тот невесело отозвался:
— Иди сам, если такой сердобольный. А мне не с руки…
Тимша плюнул:
— Хапуга ты! Только бы сорвать, а с кого — все равно.
В дверях показался Волощук.
— Что за шум? — сразу почувствовав неладное, он бросил на стол сверток, шутливо подтолкнул Тимшу: — Гляди-ка, какой я костюм отхватил!
Критически сощурившись, Косарь глядел, как он переодевался, примерял потрескивавший по швам пиджак. Старался ничем не выказывать обиду за то, что произошло в «России».
— Жениться надумал, что ли?
Пиджак был с разрезом сзади, брюки — узкие. Не хватало только белой рубашки с галстуком.
Тимша глядел на Волощука, не скрывая восхищения.
— Красивый ты, бригадир! Не хуже модёны какой…
— Это не я, а премия, — удовлетворенно оглядел себя тот. — За досрочную сдачу Большого Матвея!
Косарь охнул.
— По сколько ж отвалили? А мне?
— Ты свое у лесогонов ищи.
— И найду! Деньги заботливых любят…
Проснувшись ночью, Тимша надумал идти ставить обсадку один. Конечно, плотник он не ахти какой, но с этим справится. Вот только инструмента нет, а Косарь не даст, об этом нечего и думать.
Перебрав знакомых, решил наведаться к Ненаглядову.
«Не может быть, чтобы у него не нашлось плотничьего инструмента? Даст…»
Еще с улицы было заметно, что форточка в горнице распахнута настежь. Желто-зеленые чижи и щеголеватые щеглы вспархивали на нее, чуть помедлив, бросались вглубь, — наверно, под кровать, к мешку с конопляным семенем. Растроганно думая, что человек, приручивший птиц, поможет и ему, Тимша постучался.
«Только так и должно быть на земле, — твердил он. — Ни птицы, ни звери не должны бояться человека. И он пускай будет им другом-покровителем…»
Ненаглядов казался усталым. Морщины резко обозначились вокруг рта, под глазами. Прогнав соривших на полу щеглов, он пытливо взглянул на Тимшу.
— Ну? За чем хорошим явился?
Тот не сразу нашелся.
— Давно вроде не бывал.
— Давно-то давно. Да уж я понимаю…