Дмитрий Орлов – Последняя любовь в Черногории (страница 10)
Мария появилась неожиданно. Она счастливо улыбалась. Редкие капли стекали с мокрых волос. Говорят, что Гера каждый раз являлась перед своим супругом Зевсом как новая возлюбленная. Вот, такой же свежестью веяло от Марии.
– Господин пират! Вы все знаете о Будве: покажите мне что-нибудь поразительное.
– Поразительное? В каком смысле? Природные красоты или артефакт?
– Любое, что поразило бы воображение.
– Ну… это надо в музей идти: там всякие предметы, обломки…
– Не хочу в музей.
– Ну… вон, перед гостиницей на газоне разложены камни, – Сергей Львович кивнул головой в сторону самой дорогой гостиницы города «Аволы».
– По которым дети прыгают?
– Да. Это, вроде бы, надгробия времен Римской империи.
– То есть это – кладбище?!
– Не совсем. Кладбище, как говорят, разрыли, интересные артефакты растащили по частным коллекциям, на месте кладбища построили гостиницу, а несколько надгробий сложили на газоне.
– Интересно… Интересно, но не поразительно! Я хочу увидеть что-то поразительное!
– Кость динозавра подойдет?
– В музее?
– Нет, на пляже.
– На каком?
– На Могрене. Только, на втором Могрене, на дальнем.
– То есть ты хочешь сказать, что если мы сейчас пойдем на пляж, то увидим там кость динозавра?
– Сейчас – не знаю, но в прошлом году она там еще лежала.
– Пошли!
– Прямо сейчас? Может, завтра?
– Я понимаю, что господин пират постарел, разленился и на абордажи не ходит, но до пляжа хотя бы он дойти сможет?
Второй Могрен был отделен от первого скалой, проход был через грот в этой скале по узкому шаткому деревянному настилу, на котором было очень трудно разминуться с идущими навстречу людьми. Пройдя всю песчаную полосу, они еще метров двадцать шли, ломая ноги на камнях. Наконец, Мария остановилась как вкопанная перед здоровенной, костью, более полуметра длинной, впаянной в дикий камень.
– Ой! А это что правда – кость динозавра?
– Не знаю, но для коровы явно великовата и толстовата.
– Я думала, что ты придумал какой-то фокус… А тут действительно – кость динозавра…
– Теперь я говорю только правду.
Мария повосхищалась, пофотографировала и обратный путь шла молча.
– О чем ты думаешь? – Сергей Львович напомнил о своем присутствии.
– Пытаюсь пристроить кость динозавра.
– Куда? В музей?
– Нет, пытаюсь встроить ее себе в голову.
Через некоторое время они шли по алее.
– Послушай, – сказала Мария, – у меня такое ощущение, что ты надо мной насмехаешься! Неужели, прожив в этом городе несколько лет ты не можешь ничего о нем сказать внятного? Такое красивое место и ты, такой наблюдательный человек, не можешь показать или сказать чего-то внутреннего, сокровенного? Есть же у этого города какая-то душа?
– Нет, души нет. Есть очень красивое «тело». Это, действительно, одно из красивейших мест на земле, но души у него нет. Здесь почему-то нет ни художников, ни поэтов, ни музыкантов. Если ты проживешь здесь всю жизнь, ты не увидишь ничего другого, кроме той красоты, которую видишь сейчас.
– Как же так? – возмутилась Мария. – У каждого места есть своя атмосфера, свое внутреннее содержание!
– Получается, что – не у каждого. Есть такие места, про которые сказал поэт: «Божья премудрость построила дом и ушла».
– Впрочем, – добавил Сергей Львович. – Есть здесь одно особенное свойство, но оно такое же, как кость динозавра – торчит из ниоткуда в никуда… И не очень приятное.
– Говори, – подбодрила его Мария.
– Покойники здесь снятся.
– Тебе покойники снятся?
– Сначала, я тоже так думал, что только мне. А потом одному сказал, другому. Потом кто-то мне рассказал. Вот, совсем недавно знакомую русскую женщину на улице встретил, разговорились. Она уже пожилая, лет под семьдесят. Муж у нее год назад умер. Пожаловалась: сниться, говорит, постоянно. Говорит, мол, и свечки в церкви ставила, и молебны заказывала, и другие ритуалы пробовала, ничего не помогает, – снится и снится. Я ей сказал, что не надо переживать, – здесь часто умершие снятся. Она говорит, что ей и сестра снится, которая в Москве умерла, и – мать, которая уже давно на Урале умерла, – все сняться.
– Почему?
– Не знаю. Необъяснимый факт. Кость динозавра.
Мария пожала плечами.
14
В квартиру Сергея Львовича они вошли засветло – в городе стало почти невозможно ходить – начиная с полудня поток отдыхающих становился все гуще и гуще. Отдельные люди становились неразличимы и сливались в нераздельную биомассу, заполнявшую все улицы, аллеи, кафе и рестораны.
Войдя в квартиру, Мария стала озираться, словно вошла в нее впервые. Сергей Львович заметил это.
– Я все «запрещенные законом» предметы выкинул.
– Я будто тебя не знаю, – задумчиво отозвалась Мария.
– Я понимаю… Мари, можно я тебе покажу свою третью комнату – кабинет?
– Зачем?
– Заново познакомимся. Кабинет будет моей визиткой.
– Ой! – Мария испуганно замерла на пороге кабинета.
Стены большой комнаты были до потолка заставлены книжными полками. Полки были из темного дерева, большею частью застекленные, но некоторые полки были открыты и на них стояли маленькие статуэтки, размером не более десяти-пятнадцати сантиметров. Перед окном стоял огромный старинный письменный стол, с полем из зеленого сукна и с надстроенной на плоскости стола, с краю, небольшой этажеркой для бумаг и письменных принадлежностей. На столе лежали две аккуратные стопки книг и бумаг.
– Это твой кабинет? – ударение в вопросе Марии упало на слово «твой».
– Конечно мой! Ты предполагаешь, что я сдаю кабинет в аренду?
– На музей похоже. «Кабинет писателя девятнадцатого века».
– Стол точно девятнадцатого века. Антиквариат… Мари, ты осмотрись тут, можешь книги полистать. Есть очень красивые – по искусству, – Сергей Львович открыл непрозрачную деревянную дверцу одной из нижних полок. Там стояли толстенные живописные фолианты.
– А я пойду придумаю какой-нибудь ужин.
Мария осталась в кабинете одна. Это был действительно другой мир, можно, конечно, было назвать его «миром девятнадцатого века», но на самом деле – это просто был мир неожиданный. Сначала Мария еще раз окинула взглядом кабинет. Книжные полки, несмотря на полную свою доминацию, все-таки занимали не все стены. Вдоль одной из стен вытянулся черный кожаный, видимо, раздвижной диван. Одна из стен была пустой. На ней вместо живописных полотен в строгих рамках висели черно-белые фотографии последнего Российского Императора и его семьи. Мария скользнула взглядом по артефактам. В основном они были белого цвета и были уменьшенными копиями музейных античных экспонатов – статуэтки, бюсты и прочее. Мария взяла в руку капитель колонны коринфского ордера, взвесила ее на ладони, почувствовав приятную тяжесть, потрогала кончиками пальцев растительный рельеф, поставила обратно на открытую полку. Затем она стала рассматривать книжные полки. Книги были разносортные – разного размера, разного цвета. Лишь изредка рядом стояло несколько однотипных книг из какого-нибудь собрания сочинения. Много книг было со старинными дореволюционными корешками, сильно потрепанными, порой порванными. Кое-где между солидными книгами влезли тоненькие брошюры и журналы, где-то торчали просто мятые листки бумаги с печатным текстом. Расстановка, вид книг, – все, каким-то неуловимым образом обнаруживало у книжного собрания некую внутреннюю жизнь. Мария каким-то жадным, ввинчивающимся словно штопор, взглядом рассматривала библиотеку, и книги словно рассказывали ей что-то, возможно о Сергее Львовиче, возможно о чем-то другом.
Затем она попыталась взять в руки фолиант «Леонардо да Винчи», но не смогла удержать, и тот, выскользнул и с глухим стуком упал на пол. В книге оказалось добрых полпуда. Мария с трудом поставила его обратно и взяла книгу потоньше. Это оказался альбом Боттичелли. Она села за стол. Листая альбом, Мария подумала, что Боттичелли не очень заботился о том, чтобы понравиться зрителям своих картин. Он раз за разом с неиссякаемым упоением писал одну и ту же любимую женщину. Остальные портреты и фигуры получались по остаточному принципу. Впрочем, понимание красоты мира, чувство меры, стремление к гармонии и общая культура, – все это было налицо и делало его картины незабываемыми.
Тем временем Сергей Львович провел ревизию имеющихся продуктов, и теперь ему необходимо было посоветоваться с Марией насчет ужина. Вопрос, который он начал произносить при входе в кабинет, вдруг застрял у него в горле. Его вдруг обдало какой-то внутренней теплой волной так, что заложило уши. Сергей Львович увидел кабинет и одновременно увидел эхо кабинета. Каждая книжная полка, каждая книга на полке, каждый предмет имели свое эхо, и это эхо было душой предмета. Он разом видел два одинаковых кабинета – кабинет и его душу. И кабинет, и его душа были одинакового вида, но душа была внутри, и она пульсировала. Мария сидела за письменным столом, и в ней пульсировала Марисоль. На краю стола лежал раскрытый Боттичелли, а она читала тетрадь большого формата, исписанную рукой Сергея Львовича.
Мария была погружена в чтение, и совершенно не обратила внимания на смятенное состояние Сергея Львовича. Она подняла на него взгляд и твердым голосом сказала:
– Ты писатель.