Дмитрий Омельченко – Преодоление (страница 3)

Сухой треск ветки позади заставил его замереть. Сквозь листву, бледный от увиденного кошмара, смотрел местный подросток, случайно зашедший в лес после вечерней электрички. На секунду их взгляды встретились, и паренек с криком бросился наутек в сторону станции. Именно тогда, посреди темного леса, маньяка медленно охватил липкий, первобытный страх. На смену былому величию пришло осознание собственной беспомощности перед надвигающимся, неотвратимым возмездием. Петля закона затягивалась на его горле. Правосудие шло по его маршруту, забирая последнюю надежду. Каждый шаг приближал финал. Уже через час свидетель давал подробные показания дежурному наряду полиции, детально описывая лицо и одежду человека у ямы. Поимка стала делом времени.

Воспоминание прервалось. В коридоре раздался скрежет ключа. На третью неделю заключения дверь камеры распахнулась, и конвоир нагло толкнул внутрь Максима, сопровождая появление нового узника циничной фразой: «Серийника к душегубу!»

Первые сутки старожил камеры только молча присматривался к сокамернику. На вторые пришло время действовать. Час икс настал.

В четверг, ровно в 10 часов утра, он сидел на нарах. Внезапно в безмолвии камеры прозвучал его голос. Четко, членораздельно, хоть и вполголоса, он произнес:

— Какой вкус у цвета индиго?

Максим, так никак и не приспособившись к жутким выходкам сокамерника, удивленно переспросил. Тот проигнорировал вопрос. Он замер, устремив взор в никуда, а затем внезапно закатил глаза. Тело его затрясло и начало раскачиваться взад и вперед. Из глубины бороды вырвалось глухое, утробное рычание, а у рта вскипела густая пена.

Максим тщетно взывал к его разуму, требуя успокоиться. Ответной реакции не последовало. Тогда сокамерник бросился к двери и стал громко звать охрану, однако коридор безмолвствовал. В этот момент безумец сполз с нар на грязно-серый пол. Продолжая свои дикие, варварские телодвижения, содрогаясь всем корпусом и издавая хрипящие, булькающие звуки, он с яростным криком харкнул прямо перед собой. На пол упал большой сгусток кроваво-красной субстанции. Потоки багровой крови хлынули из его раскрытого рта. Густая темная масса стремительно растекалась между его ног, образуя зловещую лужу.

Максим, завидев, как маньяк выплевывает по частям свой язык, бросился к серийнику, чтобы утихомирить его, но получил сокрушительный удар головой в челюсть. Отлетев назад, он вознамерился приблизиться вновь, но встретил удар ногой в пах. Инстинкт помог Максиму рефлекторно отступить и избежать прямого попадания, после чего он мгновенно нанес короткий резкий удар в левый глаз маньяка. Серийник потерял сознание, а Максим решил скрыть факт самозащиты, опасаясь неверной трактовки. Он еще не знал, что занесенная в рану тюремная грязь вызовет острое нагноение, из-за которого маньяк навсегда лишится глаза, до конца дней виня в этом Максима.

В то же мгновение каземат огласил неистовый, пронзительный вопль Максима:

— Открывай! Он себе язык откусил.

Глава 3. Зеркала.

Начальник изолятора, грузный мужчина в погонах майора, мрачно созерцал лежащую перед ним пресловутую папку. Ему давно доложили, какого зверя доставили в его личную вотчину.

«Тридцать первая,» — мысленно сосчитал число загубленных жизней хозяин кабинета. Внутри него вскипала глухая, чёрная ярость. Таких убоищ стоило подвергать принудительной лоботомии и кастрации. Но он придавил её, она хороша на допросе, а тут требуется холодный взгляд.

Майор вновь, но уже вдумчивее и внимательнее, пробежал глазами материалы присланного досье. Из пожелтевших листов становилось ясно, что этот человек обладал феноменальной способностью избегать наказания, водить следствие за нос и годами симулировать абсолютное безумие.

Майор скользнул взглядом по строчкам, и по спине прокатился ледяной озноб. Дело будто сочилось тьмой. В материалах проступала изломанная судьба. Детство, пропитанное унижением и страхом. Девочки в школе травили мальчишку, превращая каждый день в пытку, а дома ждала иная беда. Мать, чей разум разъедал алкоголь, срывала на сыне горечь собственной рухнувшей жизни, избивая его. Отец, загнанный рутиной и отчаянием, не замечал, как в мальчике зреет безмолвная буря.

Душегуб и вынюхивал эту хрупкость, беззащитную надломленность. Газетчики прозвали его Вешателем, но сам он считал себя Жнецом. Серийник охотился на тех, кто не умел кричать, и превращал их молчание в ритуал. Он заставлял жертву поверить в спасение, сулил золотые горы после “церемонии посвящения.” Извращённая «игра» с петлёй с обещаниями неземного блаженства перед самой чертой, и пятнадцать трупов как чудовищный итог.

Этот же случай виделся ему особенным. Шансом оставить знак в истории, а возможно, и породить преемника. Вешатель принудил одиннадцатилетнего паренька выбить табурет из-под ног жертвы. Стать палачом собственного отца. Сцена в квартире врезалась в память жуткой хореографией ужаса. Табурет, петля, приказ, который нельзя было ослушаться. После — десятилетие немоты, будто сама реальность стремилась забыть случившееся. Внезапный холодный удар возмездия в больничном саду психиатрической клиники. Выросший мальчик свел счеты с прошлым, произнеся четыре слова, пропитанных горечью, всадив заточку снизу вверх в мягкие ткани подбородка: “Спасибо, Жнец. За отца.”

Корни этого кошмара уходили в детство маньяка, когда жестокие измывательства со стороны одноклассниц породили в нем устойчивое состояние парализующей паники перед женским полом. Позже этот страх перерос в извращенную жажду контроля. Он выбирал женщин, но вначале душил своих жертв и только затем насиловал. Так, лишив девушку возможности оказать малейшее сопротивление, он мог без лишних трудозатрат и абсолютно безнаказанно получать свое порочное удовольствие.

Фраза маньяка, брошенная на прощание: “Скажи спасибо Жнецу, что дышишь,” - ныне казалась зловещим клеймом. Печатью, связавшей жертву и мучителя навсегда.

Майор закрыл папку, чувствуя, как липкий холод оседает где-то под рёбрами. Перед ним лежала отнюдь нехроника преступлений, а карта человеческой бездны. Мгновение назад он заглянул в её самую тёмную глубину.

У майора были свои дети, их взросление значило для него бесконечно много. Он давно заметил. Характер человека закладывается в первые годы жизни. Не столько фразы из книг, как собственные наблюдения за сыновьями подсказывали ему. Ребёнок, которому не дали тепла в пору, когда он больше всего в нём нуждался, вырастет с дырой внутри. После её не зашить ничем. Ни заботой, ни наказанием, ни временем.

Майор стиснул край папки. В этих словах звучала горькая правда, и она беспощадно перекликалась с делом, лежавшим перед ним. Бить ребёнка - рыть пропасть. Потому что именно там, в этом ударе, и рождается бездна, та самая, над которой он сейчас сидел.

Дрожащей рукой он перевернул страницу. В глаза бросился сколотый заржавевшей скрепкой медицинский акт трехлетней давности. Заключëнный находился под следствием в первом СИЗО. В документе сухим канцелярским языком фиксировался изощренный акт самоистязания. Арестант где-то раздобыл длинные портновские иглы. Действуя в абсолютной темноте камеры, он методично, одну за другой, вогнал стальные спицы глубоко под ногтевые пластины на обеих руках, заявив о беспамятстве и внезапном приступе потустороннего транса. Тюремный врач детально описал раздробленные фаланги, сорванные ногти и запекшуюся кровь, в которой преступник вымазал все стены. Прибывший тогда конвой застал его сидящим на полу с растопыренными, сочащимися сукровицей пальцами. Убийца транслировал в эфир жуткую, фиксированную улыбку, симулируя внезапный приход глубокого шока.

По стечению обстоятельств из-за пандемии COVID-19 руководство психлечебницы наотрез отказалось принимать сторонних клиентов, сославшись на карантин.

Майор хмыкнул про себя. Этот тип расчётливо давил на живое. Ещё тогда, на волне пандемии, когда психбольницы массово закрывались на карантин, он специально выгадал момент для спектакля с иглами. Тюрьма его физически душила. Зацикленный на идее попасть в психиатрическую клинику, он верил, что комиссия признает его невменяемым, а там — уход, комфорт и, если повезёт, доступ к наркотикам в обмен на адреса чужих захоронений. Сам себя же и загнал в ловушку. Состояла она в том, что поимка означала перевод, а с ним шанс всё переиграть. Даже членовредительство он превратил в сделку.

Хозяин кабинета закрыл папку. За плечами майора оставались годы службы в изоляторе и сотни изломанных судеб, поэтому логику перерождения этого арестанта он читал как открытую книгу. Опыт тюремщика хладнокровно связывал тридцать задушенных женщин с тем далеким днем, когда Жнец заставил одиннадцатилетнего испуганного мальчишку затянуть петлю на шее собственного отца. В отрочестве ребенок усвоил главный урок своего мучителя. Выживает тот, кто отнимает у жертвы воздух. Позже парень изменил инструмент и переключился на женщин, но суть осталась прежней. Лишение жизни через удушение. Вынужденное отцеубийство навсегда выжгло в мальчике способность сопереживать, превратив предсмертные хрипы жертв в механический процесс.

Внезапный резкий шум в коридоре заставил майора отвлечься от воспоминаний. До его ушей донесся топот торопливых шагов. Короткий, оглушительный стук в дверь заставил его вздрогнуть.