Дмитрий Омельченко – Преодоление (страница 2)
Освободившись, лично наведался в психиатрическую клинику того района, куда администрации тюрьмы надлежало его перевезти для судебно-психиатрической экспертизы. Он шёл туда с холодным расчётом. Проверить, насколько реальна эта лазейка, прикинуть маршруты, запомнить лица дежурных, уловить ритм работы приёмного покоя. Будто заранее примерял на себя роль пациента, которому срочно нужна экспертиза.
Среди мелькающих фигур он выделил её. Медсестру, на миг замершую у двери. Поймал этот момент, шагнул ближе, не давая раствориться в потоке дел.
— Минуту вашего времени. Вопрос по приёму.
Её взгляд был уже настроен на отказ, но он не просил снисхождения, а требовал ясности:
— Карантин, я знаю. Назовите основание, по которой клиника обслуживает только закреплённый контингент.
Усталость перевесила формальности. Она заговорила без шаблонов:
— Главврач в отпуске, клиника на карантине, — сухо отчеканила медсестра, не глядя на него, будто повторяла заученную формулу. — Врачебный состав изолирован из‑за ковида, свободных психиатров нет. Никого, ни новых пациентов, ни сотрудников не берём.
Он не шевельнулся. Просто впитывал эти слова, раскладывая их по полочкам, словно искал в сухом регламенте лазейку. В 2021‑м ковид бушевал по стране, карантинные протоколы сковывали клиники жёстче тюремных решёток, и в этой твёрдости вдруг проступила своя логика.
Решение созрело мгновенно, жёсткое и хладнокровное. Если он не удержит руку, сорвётся, и тьма внутри хлынет наружу, пусть его схватят. Тогда у него останется единственный эффективный сценарий, которым он откроет для себя окно возможностей. Грамотно нанести себе увечье, гарантирующее транспортировку в психлечебницу и консилиум с экспертизой.
По своему опыту он знал. В заключении не живут, а мучаются. Тюрьма была для него абсолютным кошмаром, хуже самых изощренных мук и любого диагноза. Мысль о возвращении в камеру вызывала у него животный ужас. Там он просто сведет счеты с жизнью. Был готов на что угодно, только быв этом местене оставаться. Психиатрическая экспертиза казалась ему единственным спасительным выходом, хотя бы даже ценой серьезного увечья и пожизненного заточения в лечебнице. Пусть врачи выносят вердикт: «невменяем,» «психическое расстройство.» Финал всё равно предрешён, но эта пауза подарит ему ещё немного дыхания. Даст отсрочку, и, хоть ненадолго, но удержит его на этой стороне. Время сейчас — чистая жизнь.
Он попался. Как дилетант, отродясь не ведавший вкуса крови. Фортуна совершила позорный плебейский кульбит, подставив маэстро из-за сущего пустяка. В ослепительном экстазе созидания великий творец упустил из виду ничтожного свидетеля. Проклятые биологические часы берут свое. Былая абсолютная зоркость тускнеет. Ведь раньше любые соглядатаи, дерзнувшие бросить взор на таинство, мгновенно и безоговорочно отправлялись в небытие первыми. Жалкий, паршивый щенок вынюхивал, высматривал, копошился у священного места Икс, эпицентра свершения акта великой, сакральной справедливости! Эта досадная помарка гения стоила ему свободы, и отныне за одно последнее, упоительное развлечение ему светило пожизненное лишение свободы, ведь в Российской Федерации действует мораторий на смертную казнь, и суды назначают исключительно изоляцию от общества до конца дней.
План являл собой абсолютный шедевр криминального зодчества. Спасение таилось в марионетке, сокамернике. В момент, когда сознание маэстро изящно отделится от бренной оболочки, эта серая лакейская фигура в ужасе призовет тюремщиков, созерцая грандиозный перформанс истинного безумия. Представление разыграется настолько шокирующее, а потрясающий акт саморазрушения окажется настолько беспрецедентным, что феерический успех заранее гарантирован. Системе придется спешно предоставить карету скорой помощи, дабы с почтением доставить гения в лазарет закрытой психиатрической клиники. Там местная профессура соберет помпезный консилиум, проведет судебно-психиатрическую экспертизу, покорно зафиксирует абсолютное сумасшествие и задокументирует поразительные увечья, нанесенные в изящном экстазе аффекта. Великий комбинатор выторгует себе возможность к существованию. Коллекция из тридцати искусно замученных душ требует достойного развития, и этот внушительный послужной список станет безупречным стимулом для продолжения банкета.
Майор открыл пухлую папку, начиная первичное ознакомление с делом пойманного с поличным маньяка. Арестанта вот-вот готовились ввести к нему в кабинет. Он перевернул пожелтевшую страницу. В графе «Итог» размашисто стояло: “Оправдан. Освобожден в зале суда
Майор ждал увидеть волка, собиравшего чужие убийства ради своего алиби, но в камеру ввели человека, похожего на скромного архивариуса. Худощавый, в чистой, несмотря на конвой, куртке, он двигался сдержанно и размеренно. Никаких наколок, злого оскала или блатного налёта.
Настоящий ужас пробрал майора, когда они встретились глазами. Взгляд арестанта был абсолютно прозрачным, лишенным страха или вызова. Так смотрят на расписание поездов. С абсолютной уверенностью, что состав прибудет вовремя. Он присел на приваренную к полу табуретку, аккуратно расправил складки на брюках и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся майору. Это была усмешка гроссмейстера, который присел за доску с первоклассником и уже знает, на каком ходу поставит мат.
В глухом полумраке двухместной камеры он находился в персональном аду собственных дрём и воспоминаний. Каждую ночь на протяжении 36 лет неизменно пробуждался от одного и того же видения, которое преследовало его в ядовито-сочных, уродливо-цветных красках, словно всё это случилось только вчера. Судорожный, влажный хрип отца под самым потолком знаменовал не только казнь. В этот момент, на пике тотального психического пепелища, рождался тиран. Мальчик заворожённо смотрел вверх. Вектор его деградации определился сейчас, когда уродливые судороги живого тела сменились совершенным, податливым спокойствием трупа. Жнец до боли сжимал его плечо, торжествуя. Наставник брезговал отцом, не желая марать руки, и думал, что карает мальчика, сделав его орудием убийства. Выбитая же табуретка стала первым сознательным шагом повелителя к престолу вершителя судеб. Прощальный шёпот Жнеца, обдавшего его шею загробным холодом, выжег прежнее эго дотла, оставив монолитную манию величия. Мальчик запомнил это леденящее оцепенение. Через годы повзрослевший герой вернёт его тридцати одной жертве. Станет абсолютным покровителем их страхов, некрофилом-эстетом и богом, который казнит одних и великодушно оставляет жить других. Он нарёк себя Крупье Грёз. Этот титул стал его личным манифестом и божественным именем, эгоцентрично высеченным на осколках собственного разума. Превратив игру в финальный, триумфальный акт в жестокой бойне, он упивается абсолютной властью и бесстрастно сдаёт им веру, надежду и любовь, как карты из своей окроплённой кровью колоды.
За считанные часы до появления второго сокамерника, он сидел на нарах и предавался удушливым, сладостным воспоминаниям.
Три года вынужденного воздержания растворились в том триумфальном сентябрьском вечере. Сознание с точностью до секунды воспроизводило моменты его абсолютного триумфа. Осенний воздух тогда пах прелой листвой. Шаги девчонки чуть поодаль звучали беспечно, ровно. Обман сработал безупречно. Тропинка уводила её все глубже в чащу, прочь от огней железнодорожной платформы. Густой малинник глухо скрывал их от остального мира. Секунда, и ловушка захлопнулась. Руки мертвой хваткой сомкнулись на девичьей шее. В этот миг наступило оно. Долгожданное, упоительное состояние безраздельной, тотальной власти. Время замедлило свой ход. Вся вселенная сузилась до размеров этой лесной поляны. Под пальцами бешено билась живая артерия. Взгляд объекта был устремлен прямо в глаза своего палача, отражая животный, чистый ужас. Он смотрел на неё с торжествующей улыбкой предвкушения, упиваясь своей абсолютной силой творца чужой судьбы. Жертва принадлежала ему всецело, до последней капли крови, до самого последнего судорожного вздоха. Вдруг вместе с последним хрипом пришло глухое, давящее опустошение. Жизнь покинула тело, унося с собой весь азарт погони. На смену упоению мгновенно явилось леденящее чувство бессмысленности содеянного. Изверг пресытился. Бездыханная плоть в его руках стала обузой, гнетущим плодом его извращенного голода. Он отшвырнул безжизненное тело, будто ненужный хлам, и замер, натужно дыша. В глазах росла гнездившаяся после убийства холодная ярость разочарования. Ему хотелось стереть из памяти этот миг потери момента, но извращённая тяга влекла обратно. Он склонился над трупом, резко дёрнул ткань платья, обнажая плечи жертвы, рывком сорвал трусики, и провёл пальцами по ледяной коже, чтобы вновь пережить эту звенящую грань между жизнью и смертью. Воздух пропитался запахом железа и страха, и маньяк жадно втянул его, будто это был единственный способ утолить грызущую изнутри тьму. Совершал акт сексуального контакта полумеханически, отрешённо, нарочно лепя в голове хрупкий образ, будто девушка ещё дышит. Ради погружения глубже в экстаз, пусть даже, на этот раз, иллюзии контроля. Представлял, что она жива, и с криками страданий молит о пощаде. Это его заводило. Пережить в действительности её метания и громкие визги он не решался из‑за страха перед её высокомерно‑насмешливым неприятием его сущности. Насытившись, он отступил, вытер руки о рукав и уставился на неподвижную фигуру, словно стремился запомнить каждую деталь, на случай, если захочется вернуться. Сознанием завладел холодный, расчетливый инстинкт. Тело оттащил к заранее подготовленной земляной яме. Лопата методично входила в податливый грунт.