Дмитрий Ольшанский – Последний крестовый поход (страница 49)
Я знал, что причиной беспорядков является голод, неотступно следовавший за нашей армией. Местные жители старались обеспечить нас всем необходимым, как могли, однако этого катастрофически не хватало, и в войске началось брожение. В адрес сербов посыпались обвинения в сговоре с турками, мол, те хотят заморить крестоносцев голодом. Кто-то даже распустил слух, что крестьяне намеренно прячут зерно в амбарах, лишь бы оно не досталось войску. Разумеется, это была наглая ложь. После суровой зимы крестьяне и сами едва сводили концы с концами, но мало кого из оголодавших солдат это волновало.
Конечно, железная дисциплина, которой была спаяна наша армия, и суровые наказания охлаждали многие горячие головы, но даже этого оказалось недостаточно. Некоторые солдаты, дезертировавшие из войска, сбивались в разбойничьи шайки и терроризировали местное население. Бывали случаи, когда целые деревни брались за вилы, чтобы защитить себя от таких набегов.
Конечно, в глазах простых обывателей все это не прибавляло доблести крестоносцам. Но хуже всего было то, что эти события внесли серьезный раскол в ряды нашей собственной армии. Сербы стали недружелюбно смотреть на венгров и поляков, а те платили им той же монетой.
Когда взаимное недоверие вылилось в несколько стычек с кровавым исходом, Георгий Бранкович решил принять жесткие меры. В первую очередь он сформировал ополчение для поиска дезертиров и объявил большую награду за каждого пойманного беглеца – живого или мертвого. Затем сербский деспот приказал арестовать всех зачинщиков беспорядков внутри войска. Многие из арестованных были венграми, и Янош Хуньяди потребовал немедленно передать этих пленников ему, чтобы он самолично определил вину каждого из них. Однако Бранкович ответил отказом и вскоре приговорил всех заключенных к смертной казни, чем вызвал еще больший гнев воеводы.
«Что он себе позволяет! – кричал Хуньяди, вздымая сжатые кулаки. – Как он смеет арестовывать моих солдат! Возможно, я бы и сам их всех перевешал, потому что ценю дисциплину превыше всего, но отныне все будут думать, что я не в состоянии постоять за своих людей. Скажи мне, какой авторитет теперь будет у меня в глазах всего войска?»
Я молчал, не желая попасть под горячую руку, и надеялся, что эта буря скоро утихнет. Однако с каждым днем становилось только хуже. Даже Владислав оказался не в силах помирить своих двух главных союзников.
Сейчас, когда пленных дезертиров проводили мимо рядов нашей армии, я высматривал венгерского воеводу, но он на казнь так и не явился. Некоторая часть его окружения тоже отсутствовала, зато Георгий Бранкович восседал на самом видном месте в окружении всей своей свиты, внимательно наблюдая за происходящим.
И вот заключенных вывели на большое поле, где находился наскоро возведенный эшафот. На помосте стояли палач с двумя помощниками, несколько солдат, а также католический священник. Процессия остановилась, и стражники начали отвязывать заключенных от массивной цепи, которую они волочили за собой. Затем солдаты выстроились кольцом вокруг эшафота, и казнь началась.
Приговоренные, словно только сейчас придя к осознанию, что их ждет, с ужасом отпрянули от эшафота, некоторые в отчаянии даже попытались прорваться сквозь оцепление, но все оказалось бесполезно. Солдаты без всякой жалости били их древками копий до тех пор, пока снег не окрасился кровью, а несчастные не сбились в кучу. Порядок был восстановлен.
По знаку офицера все двадцать три обвиняемых стали подниматься на эшафот, и когда это было сделано, один из стоявших на помосте рыцарей зачитал им смертный приговор. Затем наступила очередь священника, произнося молитву, он поочередно подошел к каждому из смертников, прижимая к их дрожащим губам деревянный крест и шепча положенные молитвы. После капеллана за дело принялся палач.
Тысячи людей, затаив дыхание, следили сейчас за обреченными. Кто-то из них все еще молил о пощаде, кто-то прощался с товарищами, один выкрикивал проклятия, и поэтому его очередь пришла первой. Помощники палача завязали ему глаза и накинули веревку. Один миг – и несчастный уже болтался в петле. Всего через минуту такая же судьба постигла второго, за ним последовала очередь третьего, и так далее, пока на эшафоте не оказалось двадцать три повешенных тела.
Пожалуй, нет ничего хуже такой смерти. Ведь даже в проигранном бою у человека есть шанс выжить, здесь же тебя заранее вычеркивают из списка живых, хотя сердце твое продолжает биться, а мозг продолжает мыслить. Человек, приговоренный к смертной казни, словно похоронен заживо. Можно сказать, что он погибает не тогда, когда топор или веревка обрывают его жизнь, а в момент объявления приговора. Его тело еще живет, но душа медленно истлевает, и к моменту казни от человека остается лишь слабая тень того, кем он был прежде. Всякому приходится расплачиваться за свои грехи, так говорили древние римляне, однако такую смерть я бы не пожелал никому и молюсь, чтобы она миновала меня.
Площадь вокруг эшафота вскоре опустела. Я в последний раз взглянул на повешенных и тоже пошел прочь, стараясь больше не думать о случившемся. Мне хотелось надеяться, что участь этих грешников послужит наглядным примером для остальных и что подобного более не повторится.
Но мысли отказывались мне повиноваться, перед моим взором вновь представала картина недавней казни. Странно, что, видя столько крови и убийств, я по-прежнему не переношу подобных зрелищ. Нет ничего ужаснее обреченности, когда в душе гаснет последний луч надежды.
Не в силах самостоятельно справиться с гнетущими впечатлениями, я направился к человеку, который, без сомнения, мог помочь мне в этом.
Михаила я нашел без труда. Он, как всегда, прогуливался возле своего шатра, до сих пор не имея возможности свободно перемещаться по лагерю. Несколько сербских гайдуков60 стояли неподалеку, внимательно наблюдая за своим подопечным.
Я окликнул его, и Михаил поднял на меня свой привычно-задумчивый взгляд. Немногие из нашего войска пожелали бы составить компанию этому человеку. Да и о чем они бы говорили с пленным турком? Особенно после того, как Георгий Бранкович запретил под страхом смерти приближаться к своему трофею. Для меня сербский деспот сделал исключение лишь по просьбе самого Михаила.
– А, это ты, Константин! – кивнул он. – Проходи. Может быть, хоть ты поделишься со мной последними новостями.
Увидев меня, сербские стражники покорно расступились.
– Боюсь, что много рассказать не смогу, – ответил я, усаживаясь рядом. – С того момента, как мы вступили на территорию Сербии, все идет спокойно.
Михаил усмехнулся.
– Что же тогда происходило сегодня утром? – спросил он. – Давно ли казни стали для вас столь обыденным делом?
Я приподнял брови от удивления.
– Похоже, ты осведомлен не хуже меня. Неужели деспот разрешил тебе присутствовать на казни?
– Нет, но я немного понимаю по-сербски, а из тех обрывков, что долетали до моих ушей, можно сделать определенные выводы.
– Ты прав, – сказал я, протягивая руки к потрескивающему костру и стараясь не глядеть в проницательные глаза турка. – Увы, в последнее время у нас такое далеко не редкость. Но дезертиры есть в любой армии, разве не так?
– Верно, – ответил Михаил. – Но только в армии нашего султана большая редкость, чтобы кто-нибудь из воинов грабил и убивал своих единоверцев, тем более безоружных, а твои собратья этим не гнушаются.
– Согласен, но полагаю, что и в твоих землях происходит нечто подобное. Вспомни хотя бы недавнюю войну с Караманом. Тогда султан жестоко расправлялся с мятежниками, и даже их семьи не избежали его гнева.
– Да, но только Караман был и по-прежнему остается нашим врагом, а ваши войска чинят беспредел на территории своих союзников. – Пленник улыбнулся и подтолкнул меня локтем. – Теперь-то я понимаю, почему европейцы не в силах остановить нас.
Не имея что возразить, я достал кожаный бурдюк и сделал несколько глотков, демонстративно игнорируя завистливый взгляд турка, который явно был готов на время позабыть про учение пророка Мухаммеда и приобщиться к моему грехопадению. Однако, испив вина, я лишь отер капли с бороды и закупорил сосуд.
– Прости, – обратился я к своему собеседнику, который теперь смотрел на меня весьма укоризненно. – Если твои стражи увидят, что я пою тебя непонятно чем, не поздоровится нам обоим. К тому же тебе, как всякому праведному мусульманину, еще предстоит вкушать этот напиток в раю, а вот на свой счет я совсем не уверен, поэтому и спешу приобщиться к благам земным, не уповая на уготованное мне за пеленой смерти.
Михаил не ответил, лишь перевел свой взор на пляшущие языки пламени и едва слышно прошептал:
Я внимательнее посмотрел на собеседника, гадая, почему бы ему вздумалось пофилософствовать.
– Весьма мудрые слова, – заметил я. – Кто это написал?
– Один персидский поэт, – не отрывая взгляда от костра, изрек пленник. – А еще он говорил: «Если ты не поделишься вовремя с другом – все твое достоянье врагу отойдет».
Я пропустил колкость мимо ушей.
– И то истинно, что кратко, – одобрительно заключил я. – А ты снова удивляешь меня, Михаил.