Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 88)
Глава 25
Время исправлять ошибки
Рангави
(Мертвые не кусаются.)
Рангави вглядывался в ночную даль, будто надеясь различить там что-то еще, кроме множества огней, как покрывало устилавших далекие фракийские холмы. Оттуда доносился непрерывный гул, который теперь не смолкал ни днем, ни ночью, нагоняя на жителей Константинополя самые мрачные мысли. Эти звуки предвещали скорую войну, но все боялись даже подумать о том, что Мехмед решится напасть на древнюю столицу. Ведь известно – султан не враг ромеям, а крепость нужна лишь для того, чтобы обезопасить переправу османских войск через пролив. Об этом и сам правитель османов не раз говорил в своих посланиях к императору.
Впрочем, любому здравомыслящему человеку было ясно – султан стремится отрезать Константинополь от поставок оружия и продовольствия из Черного моря. А это означает только одно: Мехмед готовится к большой войне с «новым Римом» и, судя по всему, он уже успел извлечь урок из ошибок своих предшественников.
С каждым днем город погружался во все большее смятение, а наплыв беженцев из соседних с Константинополем селений только усиливал панику и заставлял вспоминать пророчества о скором конце света. На этой ниве вновь подняли голову сторонники Геннадия Схолария. Они выступали с проповедями о том, что только праведный огонь может очистить улицы города от латинской заразы и призывали Господа как можно скорее обрушить свой гнев на приверженцев унии, которые навлекли на древнюю столицу войско Антихриста.
Сам Схоларий, еще совсем недавно запертый императором в монастыре Харсианит, каким-то образом нашел способ покинуть свою обитель и вновь обратился к толпе. Удивительно, но городская стража боялась даже приблизиться к опальному проповеднику, ибо теперь он был постоянно окружен фанатичными сподвижниками.
– Прибытие турок – это плата за наше отступничество! – исступленно кричал с помоста Геннадий Схоларий. – Плата за то, что мы доверились лживым посулам латинских приспешников! Только очистив наши души и отринув ложные учения, мы сможем избавиться от этой напасти!
Пылкие слова проповедника вновь встречали отклик в народе, который в минуты тяжелой опасности всегда обращался к высшим материям и заботился, прежде всего, о грядущей жизни на небесах, чем о той короткой и несчастной, что выпала здесь, на грешной земле.
К тому же обещанная помощь с Запада все не приходила. Мольбы и просьбы, с которыми император обращался ко всем христианским государствам, оставались без ответа.
Тем временем некоторые оборотистые горожане сумели извлечь выгоду и из этого, весьма неприятного положения дел. Они наладили поставку продовольствия в османский лагерь, непомерно завышая цены на свои товары и делая на этом большие состояния. Даже указ султана о том, что следует жестоко наказывать спекулянтов, не пугал искателей легкой наживы – они продолжали нагружать свои телеги хлебом, мясом и молоком для последующей продажи туркам. Дошло до того, что проблемы с продовольствием начались в самом городе, так что властям пришлось наложить строгий запрет на вывоз провизии за пределы Константинополя. Это ограничение с успехом преодолевалось – достаточно было заплатить необходимую сумму привратникам и страже.
Судя по всему, именно этим путем из города сбежал венгерский мастер Урбан, которого Рангави был призван охранять как зеницу ока! Недавно стало известно, что этот венгр поступил на службу к султану, и, бог его знает, какие секреты он уже успел выдать османам. Рангави не мог простить себе этой ошибки. Он не доверял Урбану, считая его обыкновенным авантюристом, но при этом, явно недооценил его хитрость и изворотливость.
Генуэзский капитан, который помог Урбану организовать побег, сейчас гниет в темнице, но вряд ли и он пробудет там долго: подеста Галаты уже хлопочет перед императором о его освобождении.
Рангави потер виски, стараясь забыть о своей неудаче. В конце концов, он найдет способ все исправить. Куда тяжелее, вспоминать об ошибках, которые уже не загладить никакими усилиями…
Он глубоко втянул в себя ароматный воздух, наполненный благоуханием цветов. Весна вступила в свои права, наполняя сердца одиноких людей предчувствием скорой любви, а тем, кто уже обрел свое счастье, даря надежды на то, что оно продлится как можно дольше. Несмотря на все тревоги этого огромного мира, молодые люди из знатных и не очень семей по-прежнему прогуливались по кипарисовым аллеям и паркам, а вечерами взбирались на холмы и террасы опустевшего Буколеона[92], чтобы понаблюдать за тем, как в безбрежных водах Мраморного моря гаснут лучи заходящего солнца.
Сам Рангави не очень любил эту пору – вероятно, из-за душистого запаха гиацинтов, который напоминал ему об Анне…
Воин коснулся небольшого серебряного медальона на своей шее – там хранилось единственное зримое доказательство того, что его светлые воспоминания действительно были реальностью, а не фантазией.
Те далекие, но такие счастливые дни оставили по себе лишь горькие раны. Каждую ночь, проваливаясь в короткий и беспокойный сон, Рангави видел облик своей возлюбленной, которая протягивала к нему руки, молила о спасении.
– Ты обещал, что вернешься! – кричала она. – Ты обещал!
Этот голос разрывал ему сердце, но когда Рангави пытался ответить, силуэт Анны внезапно растворялся, после чего неизменно следовало пробуждение. Этот сон повторялся снова и снова, и он научился находить в нем болезненное удовольствие, ведь только здесь можно было вновь увидеть возлюбленную такой, какой она была в тот последний вечер их встречи. Когда же первые лучи солнца прогоняли остатки сновидения и будничный день охватывала привычная суета, Рангави начинал забывать и голос, и облик той, что наполнила его жизнь смыслом и дала насладиться пусть короткими, но такими драгоценными минутами покоя. Нет, этот сон не был кошмаром, ибо во сне он был рядом с ней. Кошмаром теперь стала его жизнь…
Проведя пальцем по выгравированной на крышке медальона звезде, мужчина спрятал кулон под кожаный панцирь и быстрым шагом спустился со стены.
Миновав площадь перед храмом Святой Софии, Рангави свернул в одну из малоприметных улочек и оказался перед сильно обветшалым двухэтажным зданием с деревянной вывеской у входа. Из полуприкрытой двери доносились музыка, звон посуды и шум посетителей. Хотя трактир с незатейливым названием «У ипподрома» и пользовался весьма дурной репутацией, он никогда не пустовал, а для цели, которую преследовал Рангави, это было самое подходящее место.
Войдя в слабоосвещенную залу, он некоторое время внимательно озирался по сторонам. Вдруг один из посетителей, что сидел в самом дальнем углу, махнул ему рукой. В полумраке, облокотившись на спинку стула, сидел коренастый мужчина средних лет. Наброшенный на плечи плащ прикрывал одежду незнакомца, впрочем, Рангави успел заметить холодный блеск стальной кирасы.
– Я вижу, подеста[93] не наказывает своих людей за то, что вместо службы они пропадают в питейных домах Константинополя, – усмехнулся Рангави, присаживаясь за стол.
– Наш подеста уже давно не интересуется ничем, кроме содержимого своего кошелька, – вздохнул мужчина, в его голосе улавливался акцент, свойственный выходцам из генуэзской колонии на противоположном от Константинополя берегу Золотого Рога. – Ты ведь уже слышал о том, что он собирается заключить новое соглашение с османами?
– Я надеялся, что это лишь слухи, – ответил Рангави.
– К сожалению, это чистая правда, – хмуро ответил генуэзец, сжимая глиняную кружку, на дне которой еще плескались остатки пива. – Галата не станет помогать тем, кто находится в состоянии войны с султаном.
– Но как удалось провести это решение через сенат?
– Сенат разделяет эту позицию.
Рангави тяжело вздохнул и нервно застучал пальцами по столу.
– А ты? – напрямик спросил он у итальянца.
Его собеседник некоторое время молчал, а затем проговорил, тщательно взвешивая каждое слово:
– Я целиком на вашей стороне, однако Генуя ведет с османами довольно прибыльную торговлю и сильно потеряет от войны. Кроме того, в этом случае наши позиции займут венецианцы.
– Ты рассуждаешь, подобно купцу или политику, – с укором заметил Рангави. – Но ведь ты гонфалоньер и твое ремесло – это меч.
– Меч, если это не меч бандита, всегда подчиняется слову политика или деньгам купца, – парировал генуэзец. – Я с удовольствием отправлю своих людей на стены Константинополя, но только после того, как сенат одобрит подобное решение.
– Ваш сенат во главе с Ломеллино будет тянуть до последнего! – покачал головой Рангави, понимая, что не может требовать большего. Он прекрасно знал, в каком незавидном положении находится его друг.
Джеронимо из славного рода Лангаско был опытным воином, который много лет провел вдали от своего родного дома – Галаты. Совсем юным, ему довелось отличиться в войнах с Венецией, а затем, неоднократно участвовать в морских экспедициях против берберов и служить кондотьером в генуэзских колониях на побережье Русского моря, охраняя торговые интересы своей республики. Наконец, подеста Галаты Анджело Ломеллино, прослышав о подвигах своего земляка, призвал того на службу родному городу, поручив ему возглавить гарнизон колонии. Должность эта была скорее номинальная, ведь Галата находилась под военным протекторатом Генуи, и ее армия подчинялась командирам, прибывшим из метрополии. Однако Джеронимо ди Лангаско проявил на этом посту немалое усердие, неустанно пополняя склады колонии порохом, аркебузами и другим вооружением на случай вторжения османских орд. Он был уверен – рано или поздно Мехмед пойдет войной против Константинополя, а вместе с «Вечным городом» под ударом непременно окажется и соседняя Галата. В этой войне Джеронимо был готов встать плечом к плечу с ромеями, но подобное рвение не встречало понимания среди его земляков.