Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 66)

– Вы называете нас схизматиками, пусть так! Но ромеи не желают видеть латинских епископов на кафедре Святой Софии! – категорически заявил император. – Мой брат пытался это изменить, но лишь настроил людей против себя!

– Так может вам под силу сделать то, что не удалось Иоанну? – тут же встрепенулся кардинал. – Ведь уния – это не только объединение церквей. Это основа военно-политического союза между христианами Запада и христианами Востока. Союза, который в одинаковой мере нужен и Риму, и Константинополю!

Император посмотрел в глаза Орсини, тот не опустил взгляда. Кардинал вполне ясно осознавал, что у ромеев сейчас нет иного выбора, кроме как любыми способами искать поддержки на Западе. Именно поэтому Рим постарается вытянуть из Флорентийского соглашения максимум того, что вообще возможно. И едва ли на этот раз понтифик удовольствуется пространными обещаниями.

– Я подумаю над этим, – пообещал Константин.

Решение, которое ему предстояло принять, было тяжелым. С одной стороны, он понимал, что без военной поддержки ему не выстоять против османов, с другой – было неизвестно, как к этому отнесется простой народ и не станет ли это сигналом к очередному мятежу, почву для которого давно подготовили противники сближения с Римом.

Что же делать? Кто подскажет правильный путь? У его отца и брата не было недостатка в мудрых и опытных советниках, а кто есть у него? Лука Нотарас всюду ищет выгоду и ведет собственную игру, Деспина тяжело больна, Кантакузен мертв, а верный Франдзис сейчас слишком далеко.

В комнату тихо вошла Анастасия. Она всегда передвигалась на удивление бесшумно и император, не заметив ее появления, слегка вздрогнул, когда почувствовал легкое прикосновение к своим волосам.

– Ты пришла, – мягко произнес он, усаживая девушку к себе на колени. – Надеюсь, я не потревожил твой сон.

Анастасия качнула головой, а ее темные глаза странно засияли в полумраке комнаты. Немая девушка, спасенная императором от гибели в Эгейском море, до сих пор оставалась для него загадкой. Казалось, будто бы Анастасия явилась из потустороннего мира – настолько непохожей на остальных и отстраненной казалась она ему. Но вместе с тем эта робкая, на первый взгляд, девушка, умела разжигать в нем неуемную страсть, которая продолжала пылать и спустя долгие годы, после их первой встречи.

– Я не знаю, как мне быть, Анастасия, – тихо проговорил император. – Меня окружают одни лицемеры и лжецы. Они боятся говорить мне правду и пекутся лишь о собственных интересах. А матушка…

Голос императора дрогнул, и он прикрыл глаза ладонью – никто не должен видеть его слабости.

– Лекари говорят, что ей остались считанные дни.

Анастасия убрала его руку с лица, подалась вперед и нежно коснулась губами. Затем, распустив волосы, она стала медленно растягивать льняную тунику, обнажая свое стройное тело. Константин самозабвенно отдавался ее ласкам, ибо они приносили утешение его душе, освобождали от всех горестей и забот.

В искусстве любви Анастасия также превосходила всех женщин, которые когда-либо делили с ним ложе. Что и говорить, даже избалованный вниманием одалисок султан великой Османской империи отдал бы немало своих сокровищ, лишь бы заполучить к себе в гарем такую чаровницу.

Изможденный и довольный император откинулся на мягкие подушки, а рядом с ним, словно пантера, примостилась и Анастасия, не сводившая глаз со своего господина.

– Кто ты такая и откуда пришла? – в сотый раз шептал император, поглаживая соблазнительные изгибы женского тела.

Анастасия молчала. Волею судьбы она была лишена дара речи, однако император и не нуждался в этом. За долгие годы они научились понимать друг друга без слов, ибо слова не нужны, когда разговаривают души. И василевс, уже успевший дважды овдоветь, вдруг с ужасом осознал, что уже не в силах разлучиться с этой таинственной красавицей.

Глядя в блестящие глаза Анастасии, Константин со стыдом вспоминал, сколь легко он разорвал помолвку с дочерью венецианского дожа, едва прознав о сношениях ее отца с турками. Однако турки – всего лишь предлог. Константин не желал нового брака из-за Анастасии.

Что стало с ним? В былые времена он был готов отдать душу ради блага империи, а теперь его душа, как и сердце, были целиком в руках этой прелестницы.

Слабый стук в дверь вывел его из задумчивости. Мягко освободившись из объятий Анастасии, император набросил халат и вышел в соседнюю комнату. Слуга, смущенный тем, что потревожил своего повелителя в такой час, робко произнес:

– Там пришел какой-то схимник. Сказал, что вы его ожидаете.

– Пусть зайдет, – сказал Константин. Через несколько минут тяжелые двери отворились и в комнату неспешно вступил монах в длинной серой тунике, опоясанной кожаным ремнем и грубом шерстяном плаще с надвинутым на лицо капюшоном.

– У тебя есть какие-нибудь новости, Рангави? – обратился к вошедшему император.

Рангави снял капюшон и кивком головы поприветствовал Константина.

– Ситуация в городе неспокойная. Сторонники Куртесия начали собираться тайно, многие из них вооружены и готовы к решительным действиям.

– Что они намерены предпринять? – спросил василевс, наблюдая за колебанием восковой свечи.

Рангави сунул руку под плащ и извлек оттуда измятый листок.

– Прочитай вот это, – сказал он. – И сам все поймешь.

Константин разгладил лист и поднес его к свету масляной лампы. «Воззвание к народу» – таким словами начиналось послание, написанное аккуратным, почти каллиграфическим почерком на классическом литературном греческом языке, которым теперь пользовалась лишь ученые и философы.

«Ромеи! – так начиналось это послание. – Многие из вас остались верны православной вере и не дали ввести себя в заблуждение лживыми речами латинских прислужников. Стойте же и дальше крепко на том, что было заповедано вам святыми апостолами, и тогда будете вознаграждены на небесах, ибо наш Господь справедлив ко всем своим сыновьям и дочерям! К тем, кто верил истинно, он отнесется по-доброму, остальным же укажет на их заблуждения и накажет так, как они того заслуживают.

Ваша борьба тяжела, ибо против вас сплотились могущественные силы – латинские епископы, архонты и сановники, даже патриарх и император не встали на защиту своей веры. Один из василевсов – Иоанн, принял постыдные условия Флорентийского собора, другой – Константин, не только не осудил деяния своего брата, но и продолжает идти на поводу у Рима!

Однако может ли нынешний император считаться истинным? Разве сумел он доказать, что достоин этого высокого титула, если не перед людьми, то хотя бы перед Богом?

Нет! Истинный император ромеев должен быть защитой и опорой православной веры и Константинопольской церкви, в чем ему следует поклясться перед всеми в день своей коронации. Но видел ли кто-нибудь коронацию нашего нового императора и может ли кто-нибудь подтвердить, что такая коронация вообще состоялась? Нет!

На троне в Константинополе сейчас сидит человек, который самовольно облачился в императорский пурпур, украсив свое чело бессмысленной побрякушкой в виде золотой короны, и вовсю заигрывает с азимитами[71], которые всегда ставили наживу и золото, выше чистоты духовной!

Братья мои! Неужели страх перед турками возобладает над страхом перед Божьим гневом? Неужели мы продадим веру наших отцов за тридцать серебряников? Неужели мы и дальше будем терпеть латинских священников и их лживые проповеди?

Нет! С нас довольно! Пришло время отсечь латинскую ересь и восстановить былое величие Православной церкви!

Господь да пребудет с нами ныне и присно и во веки веков. Аминь».

– Это «воззвание» напоминает больше инвективу[72]. – сказал Константин, дочитав до самого конца. – Кто автор этих строк?

– Авторов несколько, – ответил Рангави. – В том числе хорошо знакомый вам Иоанн Евгеник, младший брат Марка Эфесского, а ныне – правая рука Георгия Куртесия.

– И он тоже призывает народ к мятежу? – негромко произнес Константин, скорее констатируя печальный факт, чем ожидая получить ответ на свой вопрос.

– Более того, Иоанн Евгеник намекает на возможного претендента, в случае вашего отречения, – сказал Рангави. – Мои люди перехватили его переписку с царевичем Димитрием. И теперь у меня есть все основания полагать, что именно твой брат замешан во всех недавних беспорядках. Димитрий не жалеет денег для своих сторонников и обожает выслушивать хвалебные оды в свой адрес. Недаром Иоанн Евгеник так восхваляет царевича, называя его в своих письмах «будущим исправителем братских ошибок» и «благороднейшим защитником православия».

Константин слушал молча, еще раз перечитывая слова своего недавнего друга и наставника, который ныне стал ему едва ли не врагом.

«Что же я сделал не так? – спрашивал у себя император. – Как допустил, что на меня ополчились даже те, кого я любил всем сердцем?»

Прежде он никогда не сомневался в выбранном им пути, ибо действовал, лишь согласуясь со своей совестью. Но теперь, водрузив на себя корону василевсов, Константин вдруг осознал, что не имеет права на ошибку. Он словно обрел пророческий дар и, окинув взором свою многострадальную землю, ясно узрел мрачное и ужасное будущее, которое надвигалось подобно темной туче, заслоняя солнце надежды. Словно прорицатель он осознал неизбежность конца своего мира и вдруг понял, что спасение может прийти только с Запада. Однако цена этого спасения оказалась слишком высока.