Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 59)
– Удалось ли тебе собрать сведения о численности султанского войска? – спросил император, после короткого раздумья.
– Даже сам падишах не ответил бы с точностью на этот вопрос, – произнес я. – Однако мне известно, что в мирные дни султан держит наготове лишь небольшую часть своих воинов, в основном это янычары и сипахи, численность их не более двенадцати тысяч человек. Вдобавок к этому – войска, расположенные на границах и в провинциях численностью до тридцати тысяч. Добавим к этому тимариотов, которые за свое служение получают земельный надел, их число может достигать двадцати тысяч человек. Во время войны османская армия пополняется за счет ополченцев и добровольцев – их количество трудно подсчитать, но, я полагаю, что это никак не менее тридцати-сорока тысяч человек. Если присовокупить к этому наемников, а также союзные и вассальные армии, то получится громадная сила, перед которой не устоит никто.
Император с минуту молчал, постукивая костяшками пальцев по золоченой ручке трона, а затем поднял на меня глаза, в которых читалась искренняя благодарность.
– Спасибо, что не стал скрывать от меня правду, – сказал василевс. – Иные стараются лестью добиться моего расположения, но ты остался прежним, не угождаешь и не заискиваешь, не просишь награды за прежнюю службу.
– Любая похвала от вас – это лучшая награда для меня.
Император слегка улыбнулся.
– Ты заслуживаешь гораздо большего, чем простой похвалы, – сказал он. – С самого раннего детства и до сегодняшнего дня ты неотступно следовал за мной. Ты закрывал меня своим телом от вражеских стрел, страдал от голода в темнице, сотни раз шел на риск, разрушая планы наших врагов, но едва ли кто-нибудь знает об этом, ведь в отличие от других, ты никогда не считал нужным похваляться своими успехами. Когда-то давно мой отец выделил тебя среди прочих слуг. Он завещал нам, своим сыновьям, заботиться о тебе. Вероятно, Мануил уже тогда понимал, сколь много пользы ты можешь принести нашему государству, и он не ошибался. Я рад, что имею при себе такого верного человека, и пусть моя казна не столь велика, как у султана…
Император сделал знак слуге и тот подбежал к трону с заготовленным свертком. Константин сам развязал шнурок, которым была обмотана дорогая шелковая ткань, развернул ее и я увидел перед собой широкий, сливового цвета плащ, окаймленный серебром и украшенный массивным
– Подойди ко мне, – подозвал меня василевс, и когда я опустился на колени, он набросил плащ на мои плечи, скрепив его круглой позолоченной фибулой. – Носи его как знак моей признательности и дружбы.
– Мой император, – я поцеловал руку василевса. – Клянусь, что буду беречь этот бесценный дар. Но я недостоин…
– Более достойного не нашлось бы во всем моем государстве, – сказал Константин Палеолог. – Кроме того, в ближайшее время тебе предстоит еще одна миссия, и я хочу, чтобы твой облик внушал уважение тем, с кем тебе придется иметь дело, ибо от этого зависит очень многое.
– Что же это за миссия? – спросил я, чувствуя небольшое разочарование оттого, что следует собираться в дорогу так скоро.
Император не успел ответить – в зал вошел Иоанн Далматас, который с недавнего времени возглавлял охрану Влахернского дворца. Коротко поприветствовав меня, он подошел к василевсу и что-то прошептал ему на ухо.
– Пусть подождут, – произнес император, – а ты разыщи и приведи сюда Луку Нотараса.
Иоанн кивнул и быстро скрылся за дверью. Тем временем Константин оставался стоять на месте, задумчивый и непроницаемый как античная статуя.
– Государь… – тихо прошептал я. – Что-то случилось?
Василевс поднял на меня глаза.
– Пока ты был в отъезде, кое-что произошло, – сказал он, поднимаясь по мраморным ступеням к своему трону. – Я не успел сказать тебе об этом, но оставайся подле меня и ты сам все увидишь.
Через какое-то время в зал вошли несколько архонтов. Впереди всех, осознавая важность своего высокого положения, шел Лука Нотарас – великий дука[58] и с недавних пор месазон[59]. Занять столь высокий пост ему помогли многочисленные связи, а также огромное влияние на столичную знать, которая получала от него самые дорогие и изысканные подарки. Император недолюбливал Нотараса – слишком прагматичной и изменчивой была натура этого низкородного сановника. В свое время он не боялся поднимать голос против реформ Иоанна, теперь, со смертью последнего, мегадука приобрел еще больше власти, подкупая и расставляя повсюду верных себе людей. С недавних пор Константин стал подозревать Нотараса в том, что тот связан с последними мятежами в городе и что именно он организовал погромы в квартале венецианцев. Но то ли эти подозрения были ошибочны, то ли мегадука оказался слишком изворотлив, однако уличить его в преступлениях так и не удалось.
Архонты поприветствовали императора и встали по обе стороны от трона, согласно своему чину и званию. Нотарас, заметив на мне императорский подарок, удивленно поднял брови и, не сводя с меня внимательного взора, занял свое место по правую руку от императора.
Через несколько минут в зал вошли пять человек в сопровождении Иоанна Далматаса. Тучного итальянца, с увесистой золотой цепью на шее я узнал без труда – это был Джироломо Минотто, бальи венецианской колонии в Константинополе, как всегда элегантный и изысканно одетый. Остальные были мне не знакомы, впрочем, невысокий юноша, что шел позади Минотто, в бархатном, расшитом серебром темно-зеленым кафтане, с выразительными чертами лица сильно напоминал мне одного, весьма влиятельного венецианца…
– Меня зовут Антонио Фоскари. – Я – племянник правителя Светлейшей Венецианской Республики, дожа Франческо Фоскари, – высокопарно произнес юноша, подтвердив мою догадку. – Мне бы хотелось разрешить одну неловкую ситуацию, которая возникла между нашими государствами.
Император кивнул, дозволяя ему продолжить свою речь.
– Некоторое время назад, в канцелярию Совета десяти[60] поступило некое письмо. – Юноша извлек конверт, передал его Константину и, когда тот развернул его, добавил, еле сдерживая гнев: – Оно написано вами, не так ли?
– Верно. Это написал я, – ответил император, едва взглянув на пурпурные чернила. – Однако письмо было адресовано только одному человеку, вашему дяде, дожу Франческо Фоскари.
– Сведения, которые содержатся в этом документе, касаются не только моего родственника, но и всей Венецианской республики! – выпалил юноша и кровь тут же прилила к его лицу. – Хотел бы уведомить вас, что этим письмом вы нанесли тяжкое оскорбление нашему государству!
– Государству? – переспросил император, слегка возвысив голос. – Насколько мне известно, вы прибыли в нашу столицу как частное лицо и можете говорить лишь от лица семьи Фоскари.
– Оскорбление дожа – это оскорбление Венеции!
– Сомневаюсь, – покачал головой Константин. – Фоскари – это еще не вся Венеция. И хотя я понимаю вашу обиду…
– Обиду? – племянник дожа стал красным, как ковер, расстеленный на полу. – Вы опозорили наш род и сделали мою сестру посмешищем для всей Венеции!
– Не забывайтесь! – прикрикнул на юношу Лука Нотарас. – Вы находитесь перед лицом автократора ромеев!
Это недвусмысленное предостережение несколько остудило пыл молодого итальянца. Антонио опустил глаза и стал покусывать тонкие губы, мучаясь от бессилия и злобы, которую не привык держать в себе.
Я внимательно изучал юного Фоскари и уже мог составить о нем некоторое представление. Он был горяч, дерзок, не привык склонять головы и, судя по всему, подобно многим высокородным отпрыскам итальянских семей был заядлым дуэлянтов. Сейчас я видел, с каким чудовищным усилием он подавлял в себе желание бросить вызов императору или кому-то из его людей.
– Я понимаю вашу обиду, – примирительно повторил Константин. – Но в своем письме я подробно изложил причины моего поступка и принес вашему дяде соответствующие извинения. Знаю, что этого недостаточно, однако ничего другого я предложить не смогу.
Антонио некоторое время собирался с мыслями и старался взвесить каждое следующее слово.
– Дож просит вас подумать еще… – смиренно начал он, но император его оборвал.
– В этом нет нужды. Мы дали окончательный ответ.
Фоскари побледнел, взглянул в глаза Константина, а затем снова уставился в пол.
– В таком случае мне больше нечего здесь делать. – Антонио поклонился и в окружении удивленного и разочарованного Минотто, а также других итальянцев направился к двери.
– Передайте дожу, – сказал напоследок император, – что мы остаемся верны своим обязательствам. Пусть личные обиды останутся в прошлом, ради нашего общего будущего!
Антонио бросил на василевса странный взгляд, оглядел прочих вельмож, а затем произнес, так тихо, словно обращался к пустоте:
– Фоскари никогда не оставляют обиды в прошлом. Никогда! – Он резко одернул плащ и вышел из залы.
Константин некоторое время наблюдал за дверью, надеясь, что посланник еще вернется и заберет свою угрозу назад, но за гнетущей тишиной раздавался лишь стук быстро удаляющихся шагов. Иоанн Далматас не выдержал и обратился к императору: