Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 61)
– Кому как не тебе взвалить на себя такое бремя, – развел я руками. – Ты хорошо разбираешься в морских и торговых делах, а кроме того…
– Я богат? – опередил меня месазон. – Что ж, это верно. Император доверил мне восстановить флот, но средств на эти цели не выделил. Весьма умный ход с его стороны – либо я лишусь богатства, строя для него дромоны, либо лишусь должности за невыполнение приказа. И в том, и в другом случае я буду для него не опасен.
– А ты можешь быть опасен для василевса? – быстро спросил я.
Но Нотарас не произнес больше ни слова, лишь бросил на меня недоверчивый взгляд.
– Я знаю, что ты хотел бы видеть на троне Феодора, – заговорил я, нарушая тяжелое молчание. – Но судьба оказалась немилосердна к царевичу.
– Пусть Господь упокоит его душу, – прошептал Нотарас. – Феодор знал, что следует делать для спасения страны. Он видел гнилую натуру латинян, которые подобно паразитам пьют соки из нашего государства…
– Однако ты отказал в поддержке Димитрию. Почему? Ведь он такой же враг латинян, каким был и Феодор.
Нотарас усмехнулся.
– Разве можно сравнить курицу и орла? – спросил он. – Я еще не лишился рассудка, чтобы ставить на Димитрия. Он слишком глуп и тщеславен и не смог бы удержать власть в одиночку.
– В одиночку? – подхватил я. – А если с таким советником, как ты?
Глаза Нотараса вспыхнули гневом.
– Я всегда служил интересам страны, а не отдельным представителям рода Палеологов!
Это уже был упрек в мой адрес.
– Так почему бы, тогда не служить императору, который отстаивает эти интересы? – отреагировал я.
– Чтобы их отстаивать, нужно знать, в чем они состоят.
– И в чем же?
– Это долгий разговор, а мне пора идти. – Нотарас развернулся и уже пошел прочь, но я окрикнул его:
– Постой!
Он обернулся.
– Чего тебе, Георгий?
Я подошел к нему.
– Вспомни, Лука. Ведь когда-то давно мы были друзьями.
– Это было действительно давно, – задумчиво протянул Нотарас.
– И что же теперь с нами стало? – спросил я. – Почему мы вечно враждуем?
Нотарас взглянул на меня, дивясь то ли моему вопросу, то ли тому, что я не смог сам найти на него ответа.
– Клянусь, мне нечего делить с тобой, Георгий, – ответил он. – Я вполне доволен собой и своим положением. Я счастлив, что судьба позволила мне служить своей стране так, как я это умею.
– И я тоже служу своей стране. Однако каждый из нас делает это иначе, чем другой.
– Тем лучше, – пожал плечами Нотарас. – Unusquisque sua noverit ire via[63]. Прощай, Георгий, пусть твоя миссия окажется успешной.
Я посмотрел в глаза месазона, пытаясь угадать, насколько искренними были его слова.
Утром следующего дня я покинул гавань Константинополя, начиная свое долгое путешествие на восток.
Тогда я еще не знал, что оно растянется на годы…
Глава 19
И снова Маниса
Константин Граитца (дневник)
Октябрь 1449 года – февраль 1451 года
(Где не имеешь силы, там ничего и не желай.)
Маниса встречала нас золотистыми листьями, устилавшими дорогу, теплым осенним солнцем, соленым запахом моря, пышными садами и виноградниками, разбитыми на склонах и подножиях гор. Это чудное место превратилось в конечную точку нашего очередного изгнания, но ни мне, ни Мехмеду не было горестно оттого, что мы покинули столицу. Принц спешил к своей любимой Гюльбахар, которая вот уже больше года одна воспитывала их общего сына – Баязида. Меня же тянули сюда уединение и покой, которые помогали мне забыть шум, пыль, грязь и интриги османской столицы. Даже Али-бей не сильно досаждал своими плоскими остротами, поскольку все еще исполнял обязанности главного казначея санджака и был вечно занят.
Вместе с Мехмедом в Манису отправилась и его молодая жена – Ситт-хатун, которая поражала всех окружающих своей необычайной красотой и кротостью. Единственный, кто оставался холоден ко всем прелестям девушки, был сам принц. Он ни разу не пригласил ее в свои покои и появлялся с ней лишь тогда, когда этого требовали обычаи. Все попытки Ситт-Хатун завоевать расположение принца и пробудить в нем ответные чувства заканчивались безрезультатно.
Быть может, рано или поздно Мехмед проникся бы к ней теплотой или хотя бы уважением, однако он не мог позабыть, что эта несчастная девушка была навязана ему вопреки его воле. Воспоминание об этом всякий раз пробуждало в принце лютый гнев, именно поэтому он старался избегать встреч со своей супругой.
Тем временем на фоне безутешной Ситт-Хатун все ярче блистала звезда Гюльбахар. Как и прежде, она завладела мыслями и чувствами Мехмеда, заставляя принца позабыть обо всем, кроме ее ласковых прикосновений и страстных поцелуев. В остальное время наследник, как и прежде, активно занимался своим образованием. Изучал картографию, дипломатию, морское и военное дело. Освоил греческий и персидский языки, после чего увлекся латынью. Но особый интерес для него всегда представляли истории о великих завоевателях древности. Однажды, в сотый раз слушая мой рассказ о походах Александра Македонского, он воскликнул:
– Великий Искандер умер слишком рано! Если бы он дожил до преклонных лет, то создал бы величайшую империю, которая покрыла бы весь мир от моря до моря.
– Государь должен думать не только о расширении своих земель, – назидательно произнес я. – Но и о том, чтобы эти земли должным образом обрабатывались и управлялись. Посмотри, что стало с великими империями Александра, Карла Великого, Чингисхана и Тамерлана. Они превратились в прах вскоре после смерти их создателей, ибо все, что завоевано, требует постоянного контроля.
Мехмед решительно возразил:
– Римская империя просуществовала века и даже теперь ее былая столица – Константинополь, находится в руках человека, называющего себя потомком цезарей.
– Император Константин называет себя владыкой римлян, – добавил я. – Но это только титул. Реальной же власти у него нет.
– В таком случае он не имеет права называть себя так! – заявил Мехмед. – Титул должен подкрепляться силой, иначе это пустое бахвальство.
– Константин Палеолог лишь унаследовал его от своих предшественников, – ответил я. – К сожалению, ничего иного они передать ему не смогли. Сила и власть ушли в прошлое, но василевсы никогда не забывали, что являются наследниками древней славы Рима, кроме того, они по-прежнему владеют самым великим из городов мира.
– Прекрасно! – воскликнул принц. – Значит, я заберу у императора и город, и его титул. Когда Константинополь окажется в моих руках, я сделаю его столицей великой империи, которая раскинется по земле до самого последнего моря! Подобно тому, как в прежние времена люди с запада продвинулись на восток, так вскоре под моим владычеством народы Востока придут на Запад. На земле должна быть только одна империя, одна вера и одна власть, тогда повсюду будет царить порядок, мир и процветание!
Янтарные глаза Мехмеда исступленно пылали, это был азарт, свойственный лишь людям, увлеченным своей идеей. Все-таки принц был мечтателем, но разве не были мечтателями все великие люди прошлого? И разве не благодаря своим безумным затеям вершили они судьбы этого мира?
Впрочем, какие бы планы ни вынашивал Мехмед, все они легко могли пойти прахом, так как вскоре из Эдирне пришла новость о том, что у султана Мурада родился сын. Его матерью стала Халима-хатун, новая супруга падишаха. Ребенка назвали Ахмедом, в честь его старшего брата, умершего десять лет назад от неизлечимой болезни, и дали прозвище «Кучук», что на турецком означает «малыш».
Эту новость Мехмед воспринял внешне хладнокровно, хотя теперь в борьбе за трон у него появился опасный соперник, который к тому же был рожден от женщины знатного происхождения. На кого мог положиться принц, случись ему воевать с собственным братом? Ни в армии, ни при дворе союзников у него не было. Оставалось надеяться лишь на то, что падишах объявит Мехмеда своим официальным наследником. Впрочем, шансов на это было слишком мало.
Вскоре принца ждал очередной удар – тяжело заболела его мать, Хюма-Хатун. Она была незнатного рода и потому никогда не входила в число официальных жен султана. Мурад не испытывал особой любви ни к ней, ни к ее сыну, которого в раннем детстве отослал прочь из столицы. Но долгая опала лишь укрепила связь между матерью и сыном, научила их дорожить друг другом.
Кто знает, сколько слез пролила эта женщина, взывая к небесам, чтобы те защитили и оберегли ее чадо, сколько ночей провела без сна возле колыбели, пугаясь каждого шороха и поджидая подосланных султаном убийц.
Горе и страх подорвали ее и без того слабое здоровье – она угасала стремительно, и никакие лекарства уже не могли здесь помочь. Никогда прежде мне не доводилось видеть Мехмеда в таком подавленном состоянии. Дни и ночи он проводил у постели матери, иногда брал с собой маленького Баязида, а тот, не понимая, что происходит, пытался развеселить окружающих своими невинными шалостями. Принц улыбался и плакал, глядя на двух самых дорогих его сердцу людей, одного из которых он скоро потеряет.
Хюма-хатун скончалась в августе 1450 года. Ее тело было захоронено в Бурсе в специально выстроенной Мехмедом закрытой гробнице – тюрбе[64]. Принц нескоро оправился от этого удара и, в течение нескольких последующих месяцев, я ни разу не видел, чтобы хотя бы тень улыбки касалась его губ. Зато все чаще проявлялась другая, темная сторона его натуры, которая заставляла придворных дрожать от страха и жаться по углам при одном только появлении принца. Желая обуздать неконтролируемый гнев и хотя бы ненадолго позабыть о своей утрате, Мехмед часто уезжал на охоту в сопровождении немногочисленной свиты, состоявшей из нескольких слуг, сокольничего, а также верного и немногословного Омара. Подобные выезды растягивались порой на несколько недель, и я ненавидел эти пустые, наполненные бездельем, дни, которые не могли заполнить даже книги, свезенные в дворцовую библиотеку со всех уголков мира.